Холод и весенняя хандра

Тоскливо.        Весна сама по себе тоскливое время года, подмечает про себя Гин, одиноко и пусто глядя вперёд, куда-то за пределы присыпанных легким снежком дорожек, куда-то за пределы собственной недосягаемости. Больно как-то. Одиноко.       Он чувствует себя опустошенным, использованным и выброшенным. Чувствует себя марионеткой в чужих руках, хотя так оно и было, только тот, кто тянет за ниточки, не был обычным кукловодом, он был самым настоящим сатаной и самим воплощением зла и жестокости. Зря же он связался с ним, зря пошёл на поводу искушению и тогдашних мимолетных чувств. Но уже поздно сожалеть.       Он давно знал в чём была причина такого апатичного состояния, но не горел желанием решать собственные проблемы, зная, что разгребая их, станет только хуже. Поэтому просто напросто продолжил игнорировать навязчивые мысли и прокручивать вчерашнюю ночь. Грязно. Противно от самого себя.       Айзен где-то за спиной шуршит одеялом. Спустя мгновение, Ичимару почувствовал пристальный взгляд на своей спине, прежде чем сказать почти что вызубренную наизусть фразу:       — Доброе утро, Айзен-Тайчо, — слова скрипят, он тянет гласные и натянуто улыбается, в надежде скрыть желчь в собственном голосе, но скорее всего этот подонок давно всё заметил и просто наслаждается.       Капитан пятого отряда лишь хмыкает, садиться и поправляет своё кимоно, прежде чем подойти к блондину со спины и накинуть на голые и худые плечи собственное хаори.       — Заболеешь, — он не заботиться, Гин это знает. Он только делает вид, только ради приличия, а вот только какого, чёрт там знает его.       — Спасибо, — фраза низким хрипом режет горло. Давно плевать на холод, ведь он не сравниться с холодом этого шинигами, в котором Гин так и тонет; захлебывается, трепыхается и пытается выбраться, как будто букашка, пропавшая случайно в лужу, как мотылёк, отчаянно бьющийся в окно; все попытки тщетны, напрасны, а вся надежда давно иссякла. Его ждёт мучительная смерть. В принципе, он повторит судьбу этих несчастных насекомых по собственному наивному желанию. А он когда-то, действительно любил его.       Кажется, не было сейчас мыслей. В голове тишь, непроглядная гладь и полное отсутствие каких либо желаний. Кажется, Айзен промыл ему мозги окончательно, кажется, что его просто используют. Кажется, скоро его роль на его шахматной доске подойдёт к концу. Гин не хотел бы этого исхода событий, но видимо у него не остаётся никаких вариантов. Он сам согласился вступить в эту безжалостную игру, поэтому если винить, то только себя и свою глупость.       Какая жалость, какая тошнота, он противен самому себе, какая отвратительная самоирония, так и тянет блевать сейчас.       Сосуке касается тонкими пальцами чужой шеи. Лейтенант готов был взвыть, но смиренно промолчал, позволяя шатену задуманное.       Айзен улыбается, Ичимару чувствует это своим затылком, но продолжает смотреть куда-то в пустоту, куда-то в даль, туда, куда не заглянет обычный шинигами. Стараясь не думать, стараясь не чувствовать.       Капитан садиться и, на удивление, необычно для себя, нежно гладит синяки на шее и бледных плечах холодными руками. Его кожа тонкая, бледная, почти белоснежная, не считая безобразных пятен, разбросанных на ней в хаотичном порядке. Синяки были видны очень отчётливо, особенно от его ненавистных пальцев на шее, плечах и боках. На бедрах и запястьях. Они были везде: его проклятые руки и эти маленькие синие пятна.       — В этом году, апрель необычайно красив, — он почти мурлычет, наклоняясь ниже к его уху.       — Да, — отстранённо отвечает блондин и отводит взгляд куда-то в сторону горизонта, откуда начало выглядывать слепящее рассветное солнце. Порой, жизнь кажется несправедливой. Очередное мягкое прикосновение, очередной позыв рвоты. Осознание пришло слишком неожиданно и резко. *** Под звон апреля по утру, Остыли чувства все к нему, Пропала вся тоска и боль, Исчезло всё живое днём, Оставив зверя на съеденье Седым, голодным, злым волкам.