1. Шум вод реки Леты.

      Он… всегда поражался сам себе.       Этой своей двойственности. Умению быть рассудительным и изобретательным в один момент, а в другой… А в другой даже Лалафи подшучивал порой над его детской наивностью и импульсивностью. Как можно одновременно уметь мастерски выкручиваться из самых мерзких передряг и с распростёртыми объятиями принимать идиотские решения на противоходе?       — Постой! — Тонкие руки схватили Отэйджа за плечо и неловко остановили. — Ты можешь убежать, прошу тебя! Убежать, и тебя никто не найдёт! Пожалуйста, мальчик мой…       Отэйдж подумал с горечью, что он так и не научился понимать по голосу, какое выражение застыло сейчас на её лице. Какую форму приняли глаза, морщинки, почти незаметные на сером эльфийском лице, губы. Всё это время он с трудом представлял даже то, как она выглядит — слово «мать» принимало в его воображении размытые, совершенно незнакомые очертания, как льняной холст с портретом, покромсанный клинком на тысячи частей.       О чём он только думал?       Она продолжала:       — …Я не смогу ещё раз пережить это. И твой отец… Поверь мне, его здесь нет, но и он тоже не позволил бы тебе опять пройти этот треклятый ритуал. Отэйдж. Прошу, посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Пожалуйста.       Проведать родителей в культе, куда ты не казал носа уже полвека — это же действительно отличная идея! Особенно если учесть, что его представители давно открыли охоту за твоей дурной головой, ибо ты подвёл его и нарушил все возможные и невозможные правила Откровения вплоть до самых курьёзных.       Женщина прижалась лбом к его плечу, гордо — незаметно и почти неслышно — всхлипывая. Её губы едва шевелились, но Отэйдж, затаив дыхание, слышал всё от слова до слова.       — Мне жаль, что тебе пришлось это пройти… Мне очень, очень жаль…       Услышав это, в первую секунду он будто бы обрадовался, но одновременно поник, запутался, отступил и помрачнел. На душе стало невыносимо паршиво. Как если бы перед ним извинялся тот, кому он самолично искалечил жизнь.       — Я никогда не винил вас в этом.       — Но мы виноваты… — обречённо отозвалась она и, ощущая стойкую непреклонность в его голосе, отпустила его.       Стоящий в коридоре тифлинг в тёмном плаще спокойно указал рукой путь.       — Я надеюсь на твоё благоразумие, Вестник.       Вестник склонил голову.       — Центурий не разочаруется во мне сильнее нынешнего. — Он бросил последний туманный взгляд на поникшую мать и вышел.       «Вернувшиеся Вестники обязаны оповещать Собрание о своём прибытии краткой мелодией на принадлежащей им скрипке. В случае неимения её Вестник приветствует Минакс и Великую устами и поклоном, как подобает всем остальным. » — гласит строка в Откровении. Вот только кто он теперь — грязный предатель, не имеющий права называть себя Вестником, или милосердием богини он всего лишь агнец, сбившийся с истинного пути? Многострадальная верная скрипка в чёрном футляре, отягощающая его пояс с правой стороны, была всё ещё при нём. «Чего, блять, сложного в том, чтобы вынуть её из футляра и провести смычком по струнам?» — попытался было успокоить он себя, но в голове вспыхнула идея взять откуда-нибудь хороший, увесистый камень и опустить его на пальцы левой руки так крепко, чтобы раздробить кости в осколки. Так, чтобы никогда больше не сыграть. Жаль, что это всего лишь бред, а ведь, если подумать, могло бы сработать отлично! Никаких больше обязательств перед Великой, никаких больше глупых песен или магии, а значит никакого больше наёмничества и команды. Полная свобода.       Будто кто-то и вправду раздробил камнем его руку, Отэйдж презрительно скривился. Как он недостоин и жалок, если способен думать об этом.       Тифлинг-центурий подошёл к высокой дубовой двойной двери первым.       — Обряд помнишь?       — Я вроде сказал, что не разочарую вас сильнее прежнего.       — А ты держишь слово, Отэйдж. — с меланхоличной усмешкой отозвался тот, кладя ладони на ручки. — Хорошо.       Он рывком толкнул двери, и Отэйджу показалось, что его пихнули грудью вперёд прямо в середину сияния Астрального Плана. Зал Собрания умолк, обратив свои взгляды на новоприбывших.       — Вестник вернулся! — объявил центурий и вежливо отошёл в сторону. Отэйдж вышел на его место и привычно вскинул скрипку на плечо.       О чём он только думал? Неужели подобное решение способен принять здравомыслящий, не больной мозг? Идти на смерть, и чего ради?       Он хотел уже коснуться смычком струн, но не смог.       — Это действительно ты? — недоверчиво, но надеждой разорвал тишину чей-то мужской голос. Говорящий поднялся с места и обернулся всем телом на Вестника, словно стараясь получше вглядеться в его лицо. Сердце пропустило удар и больно заныло, в горле встал неприятный ком с привкусом железа.       Говорящий, без сомнений, являлся дроу.       Наверное, не так страшно, что смерть эта будет бессмысленна или глупа. И даже не так страшно, что он идёт на неё добровольно, и уж тем более его не пугает пустота, которая встретит его по ту сторону бытия — всё это мелочи, условности, с которыми он изначально заключил сделку и смирился, но его до дрожи, до холодного пота, до потери сознания пробирала мысль о том, что ему придётся умирать на глазах тех, кто дорог ему, и кому дорог он сам.       Ему нетрудно живо вообразить себе, как на том самом месте, где стоит сейчас он, пытается прорваться сквозь магические цепи туша огромного полуорка, раскидывающего полуторным мечом попавший под горячую руку десяток культистов, а рядом точными и безжалостными ударами кладущий врагов направо и налево ангел смерти в монашеском одеянии, который, как ни странно, никого не убивает. Зная не меньшую, чем у него, их безумную решимость и храбрость, он готов был поставить свою душу на то, что они подвергнут себя риску ради его спасения, и это отняло у него последние силы.       Отэйдж опустил руки.       — Центурий ошибается. Я не имею никакого права называть себя Вестником. — Он поклонился в сторону сцены. — Откровение гласит, что отступники заслуживают смертной казни, если не раскаиваются в своём выборе. О Великая и её верные последователи! — Он выпрямился, осанка барда стала даже какой-то гордой, когда он произнёс эти слова. — Я готов принять свою судьбу.       — Не тебе решать, какая судьба тебя ждёт, Вестник. — прогремело в ответ со сцены. Магистр в переливающейся броне не повышал тона, но усиленный заклинанием голос прогремел по залу, как гул волны. — Выйди и предстань перед Великой.       Отэйдж на негнущихся ногах зашагал вперёд. Люди по обеим сторонам то и дело оборачивались на него, одаряя взглядами. Любопытство, непонимание, злоба, сострадание — он с лёгкостью считывал каждый из них и тут же забывал, однако один взгляд заставил его затормозить. Точнее, кто-то схватил его за полу плаща.       Отэйдж взглянул прямо в лицо этого кого-то и тут же пожалел об этом.       — Я знал… Знал, что ты вернёшься. — Кулак в перчатке, стиснувший чёрную ткань, постоянно дрожал. Не от старости, но от чего тогда? Вопрос отпал сам собой. Тёмно-серая эльфийская кожа была прочерчена широкими неровными шрамами, которые лучами расходились от скулы. Кое-где кожа выглядела восковой: подтёкшей и застывшей в таком виде — то были следы ожога кислотой. Улыбка его из-за этого выглядела неправильной, раскосой, пусть и всё ещё живой. — Я всё переживал, что уже никогда тебя не вижу… Боялся, что отправил тебя на верную смерть, но… Я рад. Рад, что ты здесь. Ты ведь… Ведь помнишь меня? — Он с треснутой надеждой улыбнулся ещё шире, заглядывая в белые глаза.       Отэйдж без капли презрения покачал головой.       — Прости, отец. Ритуал стирает воспоминания, и тебе прекрасно это известно. Ему не пришлось вырываться силой. Рука сама выпустила его, виновато скрылась под мантией, и фигура, осунувшись, исчезла в толпе.       Отэйдж ускорил шаг, стараясь как можно скорей явиться на сцену.       Ритуал стирает воспоминания. Он по-настоящему задумался об этом только сейчас. Для кого-то хроническое заболевание вроде иссушающей хвори, коей страдают все Вестники, уже являлось непереносимым недугом, из-за которого ритуал можно назвать бесчеловечным и жестоким. Тяжело спорить — кровохаркание, запрет на алкоголь, заразная кровь, запрет на занятие любовью, изуродованное чёрными шрамами тело — всё это звучит действительно неважно, но для самого Отэйджа куда более мерзким, чем его болезнь, оказывался факт, что ритуал, возрождая тебя в этом же теле с искажённой душой, напрочь стирал все твои воспоминания. Вестники не зря так рьяно и отчанно записывают всё, что видят, в своём Откровении — после заново пройденного перерождения всё это приходится узнавать заново, и вещь или деталь, которую забыли или не успели туда внести, окажется потерянной навсегда.       Кто знает, подумал с усмешкой Отэйдж, может быть, именно поэтому кроме рядовых рабочих заметок он частенько вносил в Откровение свои стихи и песни, порой (нет, очень даже часто) посвящённые одному сероглазому неприступному созданию… Отэйдж вышел на свет, прикрыв глаза ладонью. Помогло слабо: по щекам всё равно потекла капля-другая слёз, и он зажмурился.       Магистр откашлялся.       — Смертная казнь приводится в исполнение лишь в том случае, если Вестник был пойман за пределами культа. В нынешней ситуации мы обязаны провести ритуал Реинкарнации.       Реинкарнации? То есть, заново обратить его в Вестника.       — Стойте.       Голос был новым. И как по мановению заклинания тишины, мир мгновенно послушно притих так, что Отэйдж смог расслышать в тишине собственное хриплое дыхание. Подобным исполинским авторитетом в культе обладала только одна должность, называемая…       «Слепец. » — И Отэйдж навострил уши. Если он не ошибся, то всё, что сорвётся с губ этого человека, без промедления будет принято на веру.       Слепец подошёл ближе — зашуршали его многослойные одежды.       — Великая приказала прежде того провести на Вестнике ритуал Ослепления. Немедленно.       Теперь голоса загудели заново.       — Ослепления? Вы не ошиблись?       — Великая желает поговорить с Вестником лично. — После этих слов Отэйдж нервно сглотнул. С чего бы это богине спускаться до уровня такого червя, как он?       — И вы… — Отэйдж прочистил охрипшее горло и повторил: — И вы не можете даже примерно сказать, для чего?       — Ты мне и скажи. — шутливо отозвался Слепец и обратился в сторону. — Отведите Вестника в комнату, проведите ритуал и оставьте.       Культисты загудели, и Отэйдж через силу открыл глаза. На лицах всех присутствующих на сцене, кроме самого слепца, который загадочно улыбался, читалась одинаковая забавная растерянность.       Сам Слепец — зрелище не из приятных. Скрытое частью под капюшоном, его достаточно молодое лицо было перечерчено необычайно ровным, жутким шрамом от кинжала, пересекающим оба глаза. Иногда, чтобы скрыть его, Слепцы носят специальные повязки, но, похоже, не сегодня.

***

      Небольшая комнатка почти без мебели, со слабым светом, исходящим из банки под потолком. Сюда вошли четверо — Вестник, два мага и сам магистр, на потерянном сухом лице которого до сих пор сквозило непонимание и интерес.       — …Хорошо. Воля Великой для меня… закон. — Он встретился глазами с Отэйджем. — Тебе известен ход ритуала?       — Разумеется. — Отэйдж скинул с плеч чёрный плащ, оставшись в своей потёртой синей рубахе, сложил на стол вещи и — бережно, бесшумно — футляр со скрипкой. — Я читал Откровение столько раз, что готов пересказывать его наизусть.       Один из магов заинтересованно хихикнул.       — Отэйдж! Глава третья, элегия первая?       Магистр непонимающе поднял бровь, а Отэйдж, как ни в чём не бывало, ухмыльнулся:       — «Да будут ваши чувства сокровенны, ибо нет в мире баланса выше, чем баланс души человеческой. И да будет любой порыв души вашей благословенен и направлен во благо существования, как направлен и благословенен любой крах или взлёт сильных мира сего…»       — Глава пятая, элегия пятая? — вступил в разговор второй маг, сияя из темноты зубастой улыбкой. Отэйдж нахмурился.       — Дай подумать… А, точно. «Не забудь. Призрей мысль и память свою, как призреет старик сироту в голодное ненастье…»       — Не наврал! — восхищённо усмехнулся первый маг. Однако, словив на себе хмурый взгляд магистра, стушевался и смущённо добавил, — Прошу прощения, господин магистр…       — Тогда приступим. — Магические фиолетовые цепи обхватили запястья Отэйджа и до тянущей боли развели руки в стороны. Магистр взял с пояса двойной кинжал и вынул клинки из ножен. Зеркальные, они отбрасывали на тёмные стены яркие солнечные зайчики, словно им был доступен свет полуденного солнца. — Помни — как только богиня обратит на тебя взор, всякая боль тут же исчезнет. — убеждённо проговорил он, и положил свободную руку на лоб Вестника, прижав его голову к стене. Медленно поднимая в воздух кинжал, магистр самозабвенно читал молитву, и чем ближе к концу, тем отчётливее жглась магия на кончиках его пальцев.       — Увидит мира суть слепой! — И магистр одним рывком провёл клинком сквозь обе глазницы, разрубая их надвое. Мир покорно погас.