3. Бережный надрез.

      …Отэйдж почувствовал себя так, словно его выдернули из омута с ледяной водой и вытащили на промозглый ветер. Одного. Кругом опять была тьма, неподалёку возвышался сияющий силуэт Мираж, с интересом наблюдающий за ним с почтительного расстояния, но никакой таверны, никакой улицы, никакого, чёрт возьми, Лалафи, не было подле. Он схватился за сердце, тяжело дыша.       — Что… Что это было? Я… Я разве не был там?       — Нет. Это твоё воспоминание. — Силуэт слегка наклонился. — Тебя это пугает?       Сам факт того, что это было воспоминание — на него было плевать. Это обитель богини, и законы здесь могут работать иначе, это нормально. Но ощущения. Чувства, которые он испытывал тогда, он испытал их и сейчас, как если бы время повернуло вспять и этот момент просто повторился.       Отэйдж похолодел.       Только не то самое воспоминание. Он никогда в жизни… Чёрт возьми…       — Давай вернёмся к нашему разговору. Взаимность. — Силуэт монахини провернул в руках кинжал, рассматривая его. — Почему ты вспомнил именно этот эпизод, когда упомянул о ней?       — Потому что с Лалафи… С моим другом мы всегда стояли наравне. — выдавил Отэйдж. Холод выедал ему солнечное сплетение. Впрочем, холод наверняка был всего лишь тревогой.       — А с ней — нет? Я почти уверена, что поняла тебя правильно. Отэйджу захотелось взглянуть богине в глаза, но он болезненно зажмурился и отвернулся.       — С ней?.. Великая, ты говоришь так, словно знаешь её в лицо.       — Любой, кто видит меня в истинном обличии и несёт в своей душе любовь, лицезреет меня в образе объекта его воздыхания. — будто оправдываясь, произнесла она. — Разумеется, я знаю, о ком ты.       Люди не любят карму. Сначала называют её грязной сукой, а потом просят её о справедливости. Её величают, как бога, проклинают, как бога, боятся, как бога, и у Отэйджа было стойкое ощущение, что он столкнулся лицом к лицу именно с этой её личиной — божественным телом с лицом его возлюбленной. Хотя, если подумать, внутри он был бесконечно этому рад. Появилось предчувствие неправильной надежды, будто после наказания, совершённого над ним, вся его вина будет искуплена и всё вернётся на круги своя, как ни бывало. Сладкая ложь, но она исправно грела ему душу.       — Полагаю, ты не станешь говорить добровольно. — Тиасет склонила голову вбок. Не из любопытства, но из нарастающего нетерпения. Воздух начал колоть мелкими иголочками, и словно дыхание белого дракона обуяло его, холод и лёд со жгучей, судорожной болью пронзили его насквозь, обгладывая кости и унося в пустоту превращённые в осколки кровь и слёзы. Отэйдж обхватил голову и едва удержался от протяжного стона. Богиня всё напирала, наклонялась ниже, повышая тон, а он с трясущимися коленями едва держался на ногах, чувствуя, как магия разрушения кипит ключом внутри него, разъярённая и неуёмная:       — Вестник! Лгать своей богине — гнусно, и ты должен это понимать.       — Я не лгал вам, я клянусь!       — Для чего тогда ты вернулся в культ?       — Чтобы повидаться с родителями!       — Почему не убежал, хотя у тебя были на то все шансы?       — Потому что… — Отэйдж с ужасом подметил, что его дыхание расплывается в воздухе клубами густого пара. — Я всё ещё предан вам.       — Будь ты предан мне, ты вернулся бы и повторил бы ритуал Реинкарнации по своей воле. Но ты не стал. — отрезала богиня, и голос её налился сталью. — Почему?       — Я… Б-без ритуала… Без последствий ритуала стало куда проще находить вести для культа. — ответил он, едва шевеля губами. Тело закоченело, осязание, которое от обморожения должно было снова исчезнуть, орало во всю глотку о нестерпимой муке.       — Может быть. — хмыкнула Тиасет. — И ты, слава Всевышнему, не лжёшь. Но есть ещё одна причина, которую ты не назвал. — Она отчеканила каждое слово, делая чёткие паузы. — Говори.       «Я не хочу об этом вспоминать. » — неизвестно кому взмолился он, сжав зубы до треска и вновь удерживаясь от болезненного стона — взгляд богини жёг его, как солнце.       Наконец он тихо, без голоса прошептал:       — Я не знаю.       О чём он думал? О чём он только думал, когда вертел в руках лезвие рапиры, шёпотом, по-детски отсчитывая, будто отрывая лепестки с ромашки:       «Идти… Не идти… Идти… Не идти…» — Он поймал рапиру и взглянул на блики, скользящие по лезвию. Лёгкое отторжение, скребущееся внутри, когда он произносил «не идти», поставило жирную однозначную точку. — «Идти. »       Он уже давно всё решил, хотя пытается это отрицать. Лишние раздумья помешают ему совершить затеянное, и он не стал тратить времени.       — …Ты уверен, что не знаешь, Вестник? Не твои ли мысли вопят сейчас о слепом отрицании? Что изменилось на этот раз? Взгляни правде в глаза. «И да будет любой порыв души вашей благословенен и направлен во благо существования, как направлен и благословенен любой крах или взлёт сильных мира сего.» Отчего ты не желаешь видеть этот благословенный огонь, отчаянно горящий в твоём сердце? Дай ему шанс, освети свою душу, ибо это последний шанс что-то изменить. Внемли воле богини, Вестник.       О чём он думал?       Мысли его были полны алкоголя. Какого-то дрянного, но неплохо пьянящего пойла, которое подают за символическую плату в любой уважающей себя таверне. Обычно он всегда отсчитывал выпитые кружки — в норме их должно было быть не более четырёх-пяти, но сегодня он почему-то не стал этого делать. Пей пока пьётся, пусть ты уже вылакал две бутылки и мелко дрожащей рукой тянешься к третьей.       Отэйдж непонимающе нахмурился — бутылка вдруг словно обрела разум и вежливо отодвинулась на противоположный край стола ровно настолько, чтобы его пальцы не могли её поймать. Он фыркнул.       — Лалафи. Прекращай хуйню творить.       Полуорк, поглощавший литр пива за литром, усмехнулся в кружку.       — Хватит тебе на сегодня.       — С каких это пор ты стал моей мамашей? — Дроу с раздражённым хрипом привстал и вытянул руку ещё дальше, но бутылка внезапно обрела дар левитации и с той же вежливостью удалилась ещё на метр. — Блядь, эй!       — Будешь харкать кровью всю ночь — подохнешь часом. Хуй тебе. — заботливо заключил Лалафи и бережно убрал бутылку вниз. Отэйдж, буравя его узкие глаза, злобно прорычал что-то под нос и сел.       — Ну и хер с тобой. Сука.       — Пошёл ты нахуй. — развёл руками полуорк и ткнул его кулаком в плечо. Несильно, но ощутимо.       — Ах ты блядь!       — Ещё нет, и никогда ей не буду. — Лалафи опрокинул ещё одну кружку и вытер пену со рта тыльной стороной руки. Отэйдж, чуя своё безоговорочное поражение, нахохлился и хищно оглядел таверну.       О чём он подумал, когда увидел идущую вдоль стен, как тень, Мираж, исчезнувшую почти сразу на втором этаже? Было ли то влияние кислого алкоголя, невылитая злоба, вспышкообразная идея или наваждение?       Всё было так. Сначала он увидел её. Потом обрадовался ей. После понял, что она идёт к себе. Останется одна, и, может быть, так и не узнает никогда, какую радость он испытал сейчас, узнав среди пьяниц и убийц, орущих, гнусно пахнущих и неотёсанных, её твёрдую походку. И тогда ему стало тоскливо. Он подумал, что вероятнее всего, она никогда об этом не узнает. Это будет его тайной до самого гроба, и даже перед смертью, если он вообще встретится с ней перед смертью, успеет ли он сказать об этом? Наверное, нет. Скорее всего, нет.       Однозначно нет.       Вместо крови в сердце горел спирт. Возможно, сейчас получится. Если он попытается.       Он встал из-за стола.       — Куда собрался? — лениво спросил Лалафи, задрав бровь.       — Прошвырнусь до комнаты… — нехотя отозвался Отэйдж, поправляя плащ. — Забыл кое-что…       — Ну пиздуй. С богом. — Лалафи криво ухмыльнулся и вновь принялся за оставшееся пиво.       — Ага… — И Отэйдж побрёл к лестнице, наблюдая, как мир перед глазами расходится по швам.       Так обычно ходят во сне. Бесцельно и с тяжеленными кандалами на ногах, словно за собой вслед тащатся громадные стальные гири. А пол всё прогибается под стопами, норовит словить тело в свои объятья, каждую секунду приближается, но каждый раз разворачивается и отходит, чтобы вскоре попробовать снова. Отэйдж делает шаг, и ещё один, и ещё несколько. Столько шагов, столько шансов передумать, понять, что ты совершаешь откровенную глупость, лезешь не в своё дело — и каждая из них оказывается неудачной. Злой рок или бес шутит с его сердцем и головой? Первое звучит правдивее. Он давно был уверен, что судьба у него такая — быть неправильным, искорёженным, переломанным, как ладонь, попавшая между вертящимися жерновами. И стало быть, всё его естество — оно тоже… такое. Не к месту, не ко времени — он ведь должен быть Вестником, таким его сделали, а он…       Влюбился. Да, наверное, когда она заплела ему волосы на том покрытом цветами лугу, когда он позволил ей себя коснуться, и когда ему… понравилось то, что сделали её руки, уже тогда стоило понять — всё катится под откос. Первые ноты Реквиема по сравнению с этим — ничто. Ощущение, заставившее тогда заныть наспех сшитые обрывки его души, потрясло его куда сильнее, чем Реквием когда-либо. Даже сейчас.       Даже сейчас заунывный вой Реквиема несравнимо слабее этого чувства.       Возможно, потому, что чувство это, возникшее в нём в тот момент, всё время неутомимо росло. Пробивало ходы в его треснутом нутре, заполняло их собой, заделывало и латало, собирая в единый конгломерат. Заботливо, иногда больно, как иногда было больно от магии лечения, струящейся с рук Мираж, но всегда приятно и нежно после. Оно давало силы, поднимало дух, подталкивало порой болтать всякую чепуху, после которой Лалафи обычно пробивало на негромкий смех, похожий на смех отца, слушающего о новой пассии своего взрослеющего желторотого сына, оно исцеляло его и давало сил куда больше, чем могла дать его священная миссия.       Интересно, будет ли Лалафи смеяться после этого? (Вот и её комната. Дверь приоткрыта.) Нет, он не станет. (Не скрипнула. Она вот-вот обернётся.) Он никогда не смеялся, когда Отэйджу было плохо. Вздохнёт, наверное. Скажет, что скоро всё забудется. Всё забудется… (Сердце колотится, в глазах темнеет. Неужели позвать её по имени так сложно?)       — Мираж…       Она развернулась одним движением, но ответить не успела.       …Отэйдж почувствовал, как его губы коснулись её, и закричал. Отчаянно, громко, наотмашь, лишь бы вырваться из видения, и неважно, как он выглядит, кто его слышит, перед кем он сейчас — чтобы просто спастись, как от стихийного бедствия. Он закашлялся, в промежутках жадно хватая ртом воздух, кровь потекла по горлу и застыла в ней, разливая по языку тёплый, приторный вкус железа. Отэйдж обхватил горло руками и опустил голову вниз. Плечи его крупно тряслись, воздух часто свистел в глотке.       — Блядь, блядь! За что?! — Раздался панический всхлип. — За что?..       — За ложь. — последовал бескомпромиссный ответ. — И если ты не желаешь говорить мне правду, я увижу её сама. Так, как я того пожелаю.       — Да, я хотел пройти ритуал именно из-за этого! — Он поднял широко распахнутые блестящие глаза и оскалился, будто бы судорожно улыбаясь. — Если бы я не умер, даже если бы меня решили не убивать, как оно в итоге и вышло, ритуал ведь стирает память, и… И может быть, заодно искоренил бы эту чёртову любовь раз и навсегда. Я не хочу ей мешать, я уже… Я уже наворотил достаточно. Я мог терпеть эту любовь хоть вечность, я был рад ей и уживался с тем, что моя судьба уже давно предрешена и мне никогда, никогда не быть с ней, но после того, как я… — Он осёкся. Сглотнул и продолжил: — После того вечера. Я больше не мог думать ни о чём ином. Я понял, что мои дни сочтены. Что я так больше не могу. И я… слабак. — Он сжался. Стиснул зубы, усилием заставляя себя продолжать говорить. — Слабак и трус. Я сбежал. Я сбежал, как последний подонок, подставив под удар всё и всех, что у меня было… Я…       Больше он не смог выдавить ни звука. Он застыл, уставившись в пол, смутно понимая, что сейчас происходит и где он находится. Алкогольный туман, оставшийся после воспоминания, сплёлся со стыдом и исчез…       Мираж, яростно утерев губы рукой, резко подняла на него ясно-серые глаза. Но в них не было ни злобы, ни ненависти. Лишь чистое непонимание.       — Ты… Ты это прекрати. Я… Я правда хочу, чтобы ты был счастлив, но… Я явно не та, кто сможет сделать это по-настоящему. — Спустя несколько секунд молчания на лице Мираж отразилась надежда. — Или же… Ты пошутил, верно? Или проспорил нашей Пьяше, ну конечно! Никому бы не пришло в голову делать что-то… ТАКОЕ. Скажешь, что это была шутка или издёвка, и я поверю! Сделаю вид, что ничего этого не было, правда-правда! На чётках своих клянусь. — Словно в доказательство своих слов она протянула ему сжатый кулак с деревянными потёртыми чётками на нём.       Если бы это была шутка, он уже захохотал бы и исчез бы за дверью, влетев на полном скаку в торс Пьяши-Лалафи и получив в руку пару серебряков. Но нет. Он отступил, спиной неловко захлопнув дверь, и полушёпотом выдавил:       — Я… Нет. Н-не шутка. — Вернуть бы его прежнюю способность лгать напропалую. Он замолк, широко распахнутыми глазами глядя куда-то в сторону. Стыд прорубил в груди дыру, обжигая её, как раскалённый металл.       — Что? — Надежда на её лице медленно увяла, сменившись отчаянием. — Не шутка? Как… Сашенька, но ведь так нельзя! Это… — Мираж с глухим стуком упала на колени и протянула руки к небу. — Боже, помоги этой заблудшей душе найти свой путь истинный! Он не заслуживает таких страданий! Я раскаиваюсь во всех деяниях своих, лишь об одном прошу Тебя и более не посмею обратиться к Тебе. Аминь! — Не жалея, со всей силы она ударилась головой об пол в немом поклоне.       — Не смей! — Отэйдж испуганно схватил её за плечи, — Даже я ради Тиасет так себя не истязаю! Не смей! — Грудь его часто вздымалась, белые глаза перемещались с неохотой, а руки на её плечах крупно дрожали. — Я прошу прощения. Я виноват. Я не должен был. Я не… — Он отчаянно мотнул головой, — Твою мать, блядь! Не смей корить себя за это. Лучше меня избей до полусмерти, я всё равно пьян, как свинья, и до рассвета, надеюсь, не доживу… Ты слышишь меня? Пожалуйста. — Голова его, не в силах больше держаться ровно, падает вниз, и он замолкает, раздавленный паникой и отчаянием.       — Это не твоя вина. Ты не должен извиняться. Во всем виноват алкоголь, ха-ха, верно… — Мираж попыталась улыбнуться, но вышло растянуть лишь жалкое подобие улыбки. — Я не смогу тебя ударить. Только не сейчас, только не сегодня. Да и всё будет хоро…       Она замолкла, будто только сейчас осознав это окончательно.       — Ты вусмерть пьян… — Она со страхом в глазах вскочила на ноги и схватила его за плечи, поднимая вверх:       — Нет, нет, нет, тебе нельзя так много пить, ты же действительно можешь умереть! — Где-то в глубине души, возможно, она была рада тому, что нашла, на что отвлечься. Мираж уже набрала воздух в лёгкие, собираясь звать полуорка, но крик застрял у неё в горле. Здоровяк в этом деле ей точно не помощник (чем он-то здесь может помочь? Стоять и отпускать свои дурацкие шуточки?), и она, нервно выдохнув, отказалась от этой идеи. Как назло всё знания о том, что делать в такой ситуации, мигом куда-то улетучились.       — Ах ты нехороший человек! — Мираж рывком усадила эльфа на кровать, панически осматриваясь по сторонам, будто бы надеясь на то, что на глаза ей попадётся какой-нибудь волшебный артефакт, который одним заклинанием тут же всё исправит.       Отэйдж чувствовал себя… Разбито. Хлопоты Мираж одновременно грели ему душу и вызывали необъяснимую горечь вины, словно он доставил ей кучу проблем и вообще разрушил полжизни своим непрошеным выпадом. Он заставил себя мягко улыбнуться.       — Этого слишком мало, чтобы умереть. Клянусь. — Для пущей убедительности он положил руку на сердце и слабо кивнул. Да, он всё ещё бледен, как мрамор, но это не казалось столь для него непривычным. — И разве не будет мне смерть… Избавлением? По твоим же словам.       — Да, но…       Она видела мучительные смерти десятки, нет, сотни раз, и она не испытывала к этому ничего, кроме всеобъемлющей печали. Отэйдж хорошо помнил, как просто и безжалостно её руки свернули шею тому наёмнику-кенку, искалеченному и запытанному их командой до полусмерти. Но сейчас… Что-то изменилось. На её аккуратном лице мелькали страх, грусть и злое отчаяние, губы дрожали, а брови были сведены к переносице. Серые зрачки, глядя на него, мелко подрагивали от напряжения.       Мираж ударила рукой об кровать, отозвавшейся жалобным хрустом:       — Да-а, именно. Но это же смерть только физическая, не так ли? Твоя жизненная миссия не выполнена… И смерть не принесёт тебе долгожданный покой, как должна. Моральная боль намного сильнее, и не мне тебе это объяснять. — Мираж с мольбой посмотрела на него.       — Поэтому я и здесь. — виновато признался он, мягко улыбаясь. — После смерти ничего не будет. Именно. Я не успею ни выполнить своё предназначение, ни… — Он болезненно набрал воздуха в лёгкие. Хмель всё ещё его не отпустил, дурацкая храбрость всё ещё при нём. — Ни признаться тебе, Мираж. Прости меня. Я… О, сука… — Он провёл по лицу руками, тяжело выдыхая. — Хочешь сказать, я должен жить просто потому, что не моя душа не сможет окончательно упокоиться? Ладно.       Он ненадолго замолк. Поднялся на ноги, чуть пошатываясь, и посмотрел чётко ей в глаза.       — Хочешь добить меня во всех смыслах — я знаю способ, Мираж. Скажи, что я идиот. — Голос его срывался, повышал тон, но в нём не слышалось ни капли злости. Он не мог на неё злиться. Да и виновата ли она в том, что зажгла эту глупую искру в его сердце? — Скажи, что я последний дурак. Скажи, что я зря в тебя влюбился и зря хранил эту любовь всё это время, потому что никакой надежды, чёрт возьми, нет и никогда не было. Скажи мне прямо и в лицо, что ты действительно считаешь, что моё место в гробу. Ты можешь сказать, что я вытягиваю из тебя жалость, но я бы никогда… Скажи, что я должен умереть. Что такой… Никчёмный, как я, обязан сдохнуть.       Воспоминание кружило ему голову, как вино, как приторный аромат ядовитого растения, и только уздцы, управляющие его эмоциями в угоду нерушимости видения, мешали ему захлебнуться в слезах.       Она отвечает не сразу.       — Но я… не могу. Я не могу врать, это, — Она нервно смеётся, — грех. И… Я бы не назвала тебя идиотом, ведь лю… люб… — Прокашлялась, — ЭТО случается с каждым… Ну почти. Я… Я дорожу тобой как другом, очень хорошим и близким мне человеком, и я бы… Я бы не хотела, чтобы ты умирал. Я бы хотела, чтобы ты был счастлив. И… Я… Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив до самой своей смерти. И ты, и Ефий, и даже… — Она снова прокашлялась, — Лалафи, все вы заслуживаете счастья, ни больше ни меньше. Я не такая важная часть этого мира, чтобы твоя жизнь обрывалась на л… чувствах ко мне.       Она осталась на месте и устремила свой взгляд в пол. Первое время он молчал. Однако скоро его плечи начинает трясти, и он накрывает лицо рукой.       Он смеялся. Тихо, почти бесшумно смеялся, стирая слезы с лица, глухо вдыхал и вновь заливался смехом, смешанным с кашлем. Когда он успокоился, он медленно развернулся на неё, улыбаясь.       — Спасибо. Спасибо, Мираж. Знать это… — Он усмехнулся, — право, очень приятно. Как гора с плеч. Я не забуду. Обещаю. И знай… — Он показательно вынул рапиру и вновь вложил её в ножны. — Я ради тебя готов на то же самое.       — …Что скажешь, Вестник?