Часть 1

Я помолюсь за нас обоих, И вознесу прошение небу Без крови мира не построить И не одержать победу Я стану долго повторять Словами, выстланными рвано Что буду до конца стоять За всё, что б нам не выпадало. Я знаю лучше всех других, О многом помню, к сожалению, И мне известно, что лишь миг Приводит всех людей к прощенью. *** Крохотные руки сжимают грубые серые одежды. Вместо выглянувшей головы ребёнка виден только ворох тёмных волос и огромные глаза цвета меди. Такая же темноволосая женщина опасливо оглядывается вокруг себя, не переставая держать мальчонку за худую ладошку, после чего вкрадчиво говорит: — Здесь никого нет, ты можешь выходить. И этим словам мальчик верит, хоть и несмело выходит из надёжного укрытия. Матери пришлось потратить всё, что она с трудом накопила, чтобы отшить сыну хотя бы подобие теплой одёжки. На обувь денег не хватило. В этот день они вместе ходят по самым безлюдным точкам городка и собирают то, что попадётся: еду или тряпьё, неважно. Главное, чтобы не угнали их оттуда палками. А такое бывало. И не раз. Её сын почти не говорит — но мать не теряет веры в то, что он сможет. Времена нелёгкие, мальчик адаптировался как смог. И как же он любит её защищать! Уже сейчас желает бороться. Это качество мальчику пригодится. О его отце, безумном не меньше чем любой бог хаоса, женщина не вспоминает — то время прошло, сейчас у неё есть дела поважнее. Когда-нибудь Йон спросит её, а она, наверняка, не ответит. По очень личным причинам, которые не озвучить даже про себя... — Ма? - воздух прорезает совсем тихий голосок мальчишки. Это пока единственное слово, которое он знает. И все его вопросы заключены в том, как он его произносит и как смотрит себе на босые ноги, истлевая от нетерпения. Кто, как не мать поймет, что он имел ввиду? Женщина почти плачет и сбивчиво говорит: — Найдем что-нибудь поесть, обязательно. Ребёнок кивает и еле-еле улыбается, впервые, кажется, за всю неделю. Поесть им повезёт только к вечеру, когда женщина с боем прорвется через толпу людей, для которых жизненно важно показать, что они выше, чем некоторые. И их смешки, угрозы и шепотки осядут в сердце Йона неосознанно, но навечно... "— Наверняка родила его от сумасшедшего. Вы видели это бледное лицо?" "— Да уж, подобное способна полюбить только мать!" "— Какая там мать? Была бы она ещё нормальной!" "— Вот уж точно выродок, каких свет не видал!" "— И поделом этим отбросам, чем крутиться перед богачами как потаскуха, лучше б сына воспитывала!" Через года будет пронесена эта короткая, но всё же часть жизни Аякса. И только судьбоносная встреча с учителем избавит его от необходимости мстить всем злым языкам. *** В тот день семилетний Аякс впервые покидает стены Ордена, чтобы отправиться вместе с учителем на рынок за продуктами. Ох, как же он долго хвастался перед всеми сверстниками, не слишком доброжелательно смотревшими на него! По правилам, в город разрешено выходить только на важные молитвенные вечера и под надзором охраны, всем скопом, например, на пути в храм или библиотеку. Но сейчас их только двое. Исрафель пропустил мимо внимания все запреты и по-простецки оделся, сняв надоевшую вычурную мантию и выглядел, как обычный крестьянин с сыном. Когда они вышли за главные ворота, в шуме толпы, Иса сказал: — Дай-ка мне руку, вдруг в толпе затеряешься. Несмотря на то, что Аякс не протестует по этому поводу, он всё-таки важно вставляет: — Я мог бы найти учителя с закрытыми глазами! — Верю на слово, дитя, но проверять не станем. Идём. Рынок тянулся бесконечной вереницей, Исрафель тревожно поглядывал на мальчика, силясь отыскать в его глазах хоть намёк на память о тяжёлых временах до Ордена. Учитель слышал байки о той истории... "Жили они на рынке прямо, в каком-то подвале, а потом перебрались в разваленный сарай. Там она, эта Мо... Ша... и чёрт, не вспомнишь как её обозвали, и умер—.." Исрафель мотает головой. Всё. Что прошло, то прошло. Ни к чему сейчас бередить сердце Аякса, тем более, когда он так увлечён чем-то на соседнем к овощам прилавке. — Что ты там нашёл? - интересуется учитель, а мальчишка, со всем своим великим напускным безразличием поглядывает в сторону красивого бумажного жука. — Ничего. Мне это не нужно. — Вот как? - учитель усмехается. - А у меня тут как раз завалялась одна серебряная монета, жаль, придется истратить её на морковь... Аякс спохватывается довольно быстро, охает от неожиданности, но как бы ни хотел, он не имеет права просить у учителя ничего. Так мальчик сам решил. Он скрещивает руки на груди и стоически не смотрит в сторону прилавка. Исрафелю остаётся только наигранно вздохнуть и сказать торговцу: — Господин, будьте добры подать вон того жука. Спасибо. — Учитель Исрафель, не стоило, я... - сбивчиво начинает ребёнок. — Тебе он понравился. К тому же, у тебя нет игрушек, насколько я знаю. Это тебе мой подарок. - Иса махнул рукой, заставив мальчишку немного смутиться. — Спасибо. - тихо говорит Аякс и бережно сжимает бумажного жука в руках. — Пустяки, дитя. Давай продолжим путь. День прошёл мирно и очень необычно. К концу их небольшого похода Аякс неизвестным образом перекочевал на руки учителя, но не то чтобы Исрафель хотел что-то говорить по этому поводу, наоборот, был рад лишний раз проявить заботу. А Аякс так и не дошёл до кельи, уснул прямо в жилище Исрафеля, слишком умаялся за день. Бумажному жуку нашлось место в каморке у учителя, на важном месте — прикроватной тумбе. Солнце клонилось куда-то к горе, город затихал, наступала ночь. Тихая и мирная ночь. *** Это они двое никогда не обсуждали, внеся вопрос в список тех, о которых нельзя разговаривать даже под пытками. Предполагается, что такой список действительно есть. Исрафель был занят на вид примитивной, но теперь уже необходимой работой — латал порванную одежду. Немилость их врагов поражала и одинаково размашисто портила одеяния. Он никогда ничего не сказал бы по поводу того, что в корзину с его собственным исподним часто затёсываются и подозрительные вещи на много оттенков темнее. Не то чтобы он помнил в своей одежде подобное. Но всё, чем Исрафель показывает недовольство — это короткий вздох. Как ни странно, именно это занятие возвращает его в подобие реальности, не искажённой бесчисленными стычками со Светлыми. "Он теперь не одинок" "Самый близкий, кто у него есть из семьи, рядом" Семья...что вообще известно о его собственной семье? Что сам Исрафель о ней помнит? Отца, на последних годах жизни жуткого пьяницу и изверга, младший сын давно простил, пусть и с трудом. Они не виделись с момента шестнадцатилетия Исрафеля, с его побега. "Жаль ты не увидишь, что я всё-таки превзошел тебя. Судьба в конце концов вернула мне сына, пусть я этого и не заслуживал." Горько помнить о счастливом детстве, когда из всех троих детей именно Иса был любимцем у отца, тяжело понять, как счастье обернулось сперва недоверием, а потом и открытой ненавистью. Гордое "Это мой сын!" от отца когда-то казалось наивысшим благословением, а теперь всё нутро лишь неприятно саднит. От лицемеря сказанного. В том и причина, почему сейчас Исрафель не разбрасывается такими словами. Слишком личное. Слишком опасное для того, чтобы намеренно произнести вслух. Но это дела прошедшие, минувшие. Мать его, усердная хозяйка, в противовес отцу взлелеявшая среднего ребёнка — угрюмого Дсети. Исрафель так и не узнал, что с ним произошло после всего. Зато точно знает, где погребена их мать, он сам пел ей поминальную песню. Один. Сыно́вья потребность в нежности, не полученной от родителей, была с лихвой покрыта любовью от старшей сестры. Её судьба для Исы тоже туманна, но он...не уверен, что хотел бы знать. В конце концов, он не самый хороший сын и брат. Не самый хороший человек. И пятнать память о родных он не посмел бы. То, что случилось, уже случилось. Строить догадки Исрафель до дрожи не любит. Просто принимает многое как факт. Он просто принял, пугающе легко, что...Аякс убивал, что калечил жизни, расправлялся с врагами самыми извращённым способами, что он не чист, как раньше, что никогда не отмоется от грехов, что он чудовище, погрязший в ненависти, ужасный, на грани смерти, отродье, бес, что он— Исрафель закрывает уши и просто шепчет очередную молитву, бережно счищая всю эту клевету с ученика. И метафорически, негласно следуя тому пути, который избрал ещё в юности, и буквально, отмывая покрывала от лесной грязи, которую притащил Аякс позавчера, не додумавшись снять сапоги. Учителю наплевать на всю желчь, которой их троих облил весь свет. Ему важно, только чтобы Аякс смог простить его. Да даже если не простит, если не покинет безвременно — это уже счастье. Возможно, он сам не лучше подопечного в плане разумности, но есть очень важные вещи, так просто забывать которые Исрафель не желает. Негласное правило, не говорить о высоких чувствах взялось из ниоткуда. Не то чтобы они звучали из уст кого-то из них раньше, но всё же. Порой тяжело. Привыкший чуть ли не ко всему на свете, в их очередном споре, не приводящем, однако, к потасовке или не дай боги, настоящей ненависти, Исрафель выслушивает целую тираду. — Ты всё ещё думаешь, что это сработает? Да уж, выбрав путь целителя, Исрафель никак не мог оставить попытки повлиять на влияние Тьмы на ученика. Хотя и понимал, что всё бессмысленно.И вроде бы духи должны строить многочисленные препятствия наглому человеку, но то ли дело в удаче Аякса, то ли в чистейших совпадениях, то ли веры Исрафеля действительно хватает на двоих. Молитвы его не единоличны. — Мне всё равно, даже если нет, я— — Маешься ерундой, для кого ты стараешься? Мне не помочь, если бы и можно было, я бы не— — Во-первых, убавь пыл, Аякс. И голос понизь. Голова уже раскалывается. - сурово прерывает юношу Исрафель, отвлекаясь от оттирания простыни от жуткой грязи и дорожной пыли. - Во-вторых, это мне решать, что делать. — Я просто не понимаю, зачем ты это делаешь! Пауза длится неприлично долго, Иса уже думает насовсем замолчать, но тут в его голове всплывает резонная мысль, которую он, не подумав, озвучивает: — Разве у меня должна быть какая-то особая причина, чтобы любить тебя? Люби он его только как кровного сына — вышло бы паршиво. Исрафель и не надеялся, что сможет полностью соответствовать всем требованиям для нормального отца. Но в душе лелеял мысль, что не является для Аякса чужим, ибо никогда и не являлся таковым. Время, кажется, застывает. Иса смутился от своих же слов и мгновенно удалился. Впрочем, недалеко. Примерно на четыре шага. За дверь. Привести мысли в порядок. В тот вечер они больше не говорили. А наутро, когда Иса вернулся к уборке, то заметил, что и простыни чисты, и сапоги стоят у двери пристойно, и даже койка в прихожей заправлена. Он коротко улыбается. И понимает. Понимает, что причина у любви только одна — сам человек и тот путь, который вы преодолели вместе. Да, может родная кровь порой и гуще воды, но уж точно не есть причина любить кого-то. Дело не в родстве...