Часть первая, она же последняя

I ...Еë ласковая изящная рука, увенчанная увесистыми кольцами с драгоценными камнями, нежно опускается мне меж ушей и неспешно поглаживает. Мы оба сидим на большом, поросшем мхом камне среди свежей зелени густого тропического леса, которым издревле пугали несмышлëных детей из соседних поселений. По слухам, в нëм обитает магия, что может быть опасна для обычного человека, как Персей для Медузы Горгоны. Слухи. Обожаю их. Тем временем нежданная посетительница с головы переходит мне на спину и скребëт ногтями, самоуверенно полагая, что я получаю от данного процесса непередаваемое удовольствие. Приходится выгнуться и недовольно зашипеть, однако неизвестная не понимает моих предельно красноречивых намëков. О, боги, это уж слишком. — Ах, подлец! — взвизгивает молодая девушка лет двадцати трëх и встряхивает упругими чëрными кудрями. — Вероломно притворился милым животным и напал, как последний разбойник! — незнакомка театрально сжимает «раненую» руку, точно находится на сцене под пристальным наблюдением зрителей, импульсивным рывком вскакивает с камня и удаляется восвояси, шелестя складками красного, богато украшенного платья. Мои когти даже не коснулись её бронзовой кожи. Актриса. — Ваша светлость! Ваша светлость! — из лесной чащи раздаëтся эхо тревожных голосов, характерный звук ломающихся веток и шуршание травы. Девушка направилась навстречу своеобразной поисковой команде, гордо, как истинная герцогиня, вскинув голову и расправив плечи. Еë высокая стройная фигура поравнялась с начальником герцогской стражи. — Госпожа Беатрис! — радостно воскликнул рослый седой мужчина, судорожно смахивая с покатого низкого лба крупные капли пота. — Слава Богу! Вы целы? Ваши родители приказали мне привести вас обратно на корабль; нужно плыть дальше, в противном случае домой в Севилью мы прибудем намного позднее запланированного времени. — Мы уже дома, Гаспар. — Беатрис, видимо, позабыла о своей роли и перестала изображать раненую. — Но, госпожа... До севильского порта нам плыть ещë по меньшей мере день. — Мы уже на кастильской земле. Стало быть, я дома. Я издали наблюдаю перепалку юной герцогини и старого слуги, прижав уши. Девушка эта кажется мне очень знакомой. Побег являлся поступком неразумным. Желая угодить собственному эгоизму, присущему многим знатным особам, Еë светлость не подумала об опасностях, что могли подстерегать герцогиню здесь, в лесу. Хорошо, что встретился ей я, обычный — или не совсем — рыжий кот. Вскоре они удаляются, и Беатрис напоследок одаряет меня одним из тех многоговорящих взоров, которые стоят десяти длинных поэм. II Кот сладко потягивается, выпрямляя передние лапы, и тоже уходит. Тощий. Сам по себе. Никому не нужный. Он долго бредëт сквозь спутанные заросли молодой листвы и длинные ветви деревьев, походящие на чьи-то костлявые пальцы, пока не оказывается дома, у каменной арки, обвитой плющом и ромашками. Вела она внутрь скромного жилища, устроенного в пещере необъятной горы. Там остались следы его присутствия — хаотично сложенная стопка бумаг, глиняная кружка с недопитым отваром из трав и, чуть проходя в глубь — примятая соломенная кровать. Кот сел на нижнюю часть арки, с наслаждением втянул носом влажный летний воздух, и вдруг, словно по щелчку пальцев, обратился молодым человеком лет двадцати пяти, с греческим прямым носом и длинными рыжими волосами, ниспадающими по острым плечам. Задумчивый взгляд его устремился куда-то вниз, в безвестное пространство, и замер, словно душу юноши одолевали горестные думы. Беатрис де Фоссе. Он запомнил это имя. Запомнил давно и, увы, навечно. Пять лет назад он и сам жил в Севилье — древнем испанском городе с безупречной красоты архитектурой. Котом он слонялся по уютным витиеватым улочкам, внимательным взглядом чëрных глаз изучал физиономии прохожих и, бывало, вместе с потоком людей, затерявшись среди ног, умудрялся проникать на светские вечера и балы. Так он и встретил еë впервые. Шумная, крикливая герцогиня славилась своим взбалмошным характером и великим пристрастием к путешествиям. Без охраны она сбегала из родительского дома, облачившись в мужскую одежду, и изучала город, постепенно обрастая нежелательными — по словам высшего общества — знакомствами. О сохранении пресловутой репутации она не пеклась. Расхаживала по городу в любое время суток, водилась с «недостойными» личностями. Всех ухажëров вздорной девушки неизменно постигала одна и та же незавидная участь: изысканно обруганные колким языком Беатрис, они с позором и негодованием покидали дом де Фоссе, чтобы более никогда туда не возвращаться. Юная герцогиня того и добивалась. А кот, которого пожилая женщина с корзиной чистого белья в руках, однажды окрестила именем «Руфино», гулял там, где ему вздумается. Ни у кого не спрашивал он разрешения, чтобы отправиться странствовать, ни перед кем не отчитывался, когда проводил ночь на запылëнном чердаке или в амбаре. Однако свобода своевольного Руфино длилась ровно до того момента, покуда черти не занесли его рыжую морду в лавку к травнице, что слыла городскою ведьмой. Увидав подходящий материал для проведения эксперимента, она победоносно засмеялась и заботливо предложила молодому коту мисочку молока. Дважды упрашивать его не пришлось. Вечно страдающий голодом, он выпил еë до дна, не придавая значения горьковатому травянистому привкусу. Однако только Руфино принялся умываться после щедрого угощения, он с изумлением обнаружил вдруг, что окружающая обстановка вокруг изменилась. Предметы сделались меньше и будто бы приняли другой, непривычный вид. — Ещë что-то да может старая Крудельта! — победоносно взвизгнула ведьма, оценивающе осматривая худощавого молодого человека, который получился из неприглядного бродячего кота. Долго обучала колдунья своего нового подопечного прямохождению и человеческой речи, но стоило ему освоить эти нехитрые навыки, сделалось невозможным отличить его от обычного представителя грешного людского рода. Единственный минус, который вытекал теперь для ведьмы из этого облика Руфино, так это то, что он начал иметь собственное мнение. К тому же, абсолютно на всë. — Верни мне свободу, обрати котом! — Настойчиво твердил юноша изо дня в день. — Не желаю быть человеком; это скучно и мерзко! — Чем не нравится тебе твоë тело? — Отвечала хозяйка лавки. — Ранее ты не имел дара речи, а сейчас в состоянии возражать и высказываться, как сочтëшь нужным. — Ранее я мог проникать туда, куда людям дорога закрыта; мог наслаждаться свободой в полной мере еë проявления. Посмотри, что сделала ты со мной: хожу на двух ногах, не точу о стены когтей... Да что там: я потерял интерес к крысам! Колдунья недовольно приложила пальцы к виску. Действительно: с появлением Руфино зоркие глаза подельников Святой инквизиции начали сверкать в еë сторону пуще прежнего. Сослать бы этого мальчишку подальше от своего дома, но так, чтобы не нарушить хода эксперимента. Частично великодушная ведьма вернула несчастному его истинный облик, но свободу, как выразилась она, за ретивый норов, забрала насовсем. III «Проклятая ведьма», — помышлял юноша, сидя всë в той же смиренной позе у своеобразного каменного входа в древние чертоги, — «теперь я не кот, но и не человек. Ты заслала меня в этот зелëный край, чтобы уберечь свою седую голову от косых взоров инквизиции. Трепещи же, если я разорву связь с этим гнусным местом и по досочке разберу твою грязную лавку». Долго без ненавистного храма, устроенного в горе, Руфино не мог существовать. Чтобы укрыться от ужасных лап смерти, он обязал был объявляться там каждый день. От него узник черпал энергию, благодаря ему жил. Голубая мечта молодого человека — слово «человек» звучало для него, как оскорбление — голубая мечта Руфино вдребезги разбилась о скалы суровой реальности: собой — котом — он мог быть лишь вдали от необходимого, но пресловутого храма, а в нëм — он один из людей. Трагичность этой жалкой комедии казалась юноше предельно смешной. Когда он познал человеческие чувства, научился мучительно думать и анализировать, то осознал, насколько проще жилось ему в те времена, когда от беды можно было укрыться в широкой кроне дерева, а накануне каждого дня стояла лишь единственная животная проблема: в каком трактире сегодня выпрашивать еду? В «У славного Санчо» или в «Три лисы»? Мир людей всегда представлялся Руфино миром оков и ограничений, империей рабства и подчинения. Не то что мир кошек, свободных, как ветер. Они вольны держать путь в любой уголок мира, в произвольном направлении нести себя в случайные места. Но сейчас, когда он сам сделался человеком, прикованным к храму, который даëт ему жизнь, но отбирает истинный вид, Руфино с горечью вспомнил о Беатрис. Сердце его сжала ледяная рука. Неужто и люди бывают свободны? Девушку эту не удерживают ни правила, ни закон, ни титул. Вот она — настоящая воля. Герцогиня там, где ей хочется, и никто не смеет ограничивать еë незыблемую любовь к путешествиям, никто не смеет мешать огненной Беатрис. Доподлинно, она и есть сама свобода в обличии человека. Но разве это возможно? Руфино выпал из тягостных дум уже под вечернее пение цикад. Прохладный манящий ветерок растрепал записи, которые оставила ему для тренировки чтения старая Крудельта. Только глиняная кружка не позволила им разлететься в тех безвестных направлениях, куда пожелал бы могущественный Эолус . Юноша покорно сложил сухощавые руки на коленях. Цветы источали сладкий манящий аромат, бьющий в нос пряной гегемонией над остальными скромными (по сравнению с ними) запахами. Сияние предзакатных солнечных лучей отражалось в рыжих волосах Руфино волшебным блеском. Руфино был свято уверен, что встреча с независимой Беатрис была не последней. Сегодня по воле случая корабль еë сделал остановку на этом необитаемом берегу. А завтра... Впрочем, не стоит тешить себя несбыточными мечтами. Он пленник чужого бренного тела. Тела, в котором ни проникнуть незамеченным на чей-нибудь уютный чердак, ни поточить когтей. А носить свой первозданный облик он мог не безнаказанно. Всего пару часов, а потом появлялась нестерпимая слабость, и предстояло болезненное возвращение по осколкам веры в обитель ненависти. Да. Юноша сидел у храма и продолжал размышлять. Сосредоточенный вид его не выдавал тех адовых душевных страданий, которые стаей коварных стервятников кружили над ним, выискивая падаль. Небо постепенно темнело, и в воздухе висела странная дымка, походившая на грязную кисею. Встряхнув головой, Руфино встал и направился к своему воздержанному ложе. Он лëг, свернувшись по привычке клубком, закрыл глаза и представил, что завтра, вероятно, будет лучше. Что он привыкнет наконец к новому облику и полюбит его. Что сможет принять себя, как человека. Но завтра безжалостно наступало уже на протяжении пяти лет, а лучше, увы, не становилось.