I

lahko opaziš da misli mi bežijo ko pod tvojo srajco se izgubijo

vedno bliže sva

любовь у Творца – это двигатель процесса, многомиллионные черновики, разбросанные по всей квартире, и слишком много слов, которые могут раздеть тебя догола.  бояну двадцать, и за его спиной несколько сведенных песен в студии, собранные маленькие словенские клубы и влюбленность в друга. влюбленность определенно должна стоять на первом месте. точнее, крис у него на первом месте, но ему это знать не обязательно.  когда гуштин стал для него двигателем творчества, он так и не понял, хотя так и не успел еще посвятить ему ни одной строчки, хоть и очень хочется вылить на листок всю свою любовь, которая в нем теплится, которая сжирает его изнутри и заполняет до максимума.  боян всегда был таким – он готов отдать себя всего чувствам, позволить им поглотить себя, но сейчас он еще держится, как крепкий орешек. цветичанин слишком открыт. его можно прочитать, просто взглянув в глаза, но крис либо слепой, либо слишком глупый, чтобы не замечать таких вещей.  если у цветичанина спросить: «крис это?», то он не сможет остановиться.  крис – это: спокойные волны савы, солнечный день в любляне, только что распустившие тюльпаны, первая выкуренная сигарета утром, приторный латте в кофейне около дома. он упёртый, слишком старательный и совсем не похож на сына популярного словенского музыканта.  боян привёл его за руку в 2016 году на репетиционную точку, чтобы познакомить со всеми, а криско тогда краснел и пугливо опускал глаза в пол. он даже тогда не особо то и не играл на гитаре и только благодаря школьному другу притронулся к ней, неаккуратно перебирая струны.  – крис, я хочу, чтобы ты был гитаристом в группе, пожалуйста, – боян отличался своей излишней экспрессивностью, поэтому он и сейчас дёргал друга за руку, пока тот сидел с лицом страдающего человека.  – бойчи, прекрати меня дёргать! – прикрикнул гуштин, а цветичанин только и послушался. он невольно замер, не спуская глаз с его лица и не переставая сжимать руку, – ты ведь знаешь, что я не силён в этом, а ещё папа, а ещё… – крис не успевает закончить фразу, как боян его грубо перебивает:  – я помогу! не прикрывайся своим отцом. ты ведь не с золотой ложкой во рту бежишь со мной песни писать, а своим трудом! самостоятельно! – ты невыносимый gola вырвалась из него, как птица из клетки, которую долго держали взаперти. боян даже не мог почувствовать, что она так долго в нем сидела и ждала того момента, когда он возьмет ручку и небрежно набросает слова на листке.  несколько часов назад они в пух и прах разругались с крисом, и это была их первая настолько громкая размолвка, где вокруг них метались искры.  – ну так и хватай свою гитару и уебывай! – в сердцах крикнул боян, чуть не скидывая свой инструмент со сцены. мартин как никогда кстати подоспел, придержав дрогнувшую руку солиста, вцепившись мертвой хваткой в него.  – пошёл к черту, цветичанин, – сквозь зубы процедил крис, хватая гитару и ретируясь со сцены, быстрым шагом направляясь к выходу из зала. боян невольно заметил, как у него дрогнули губы, сжатые в тонкую линию. он успел мысленно ударить себя за грубые слова, которые как некстати вырвались у него с языка. – доволен? – прошипел ян, успевая поставить свою гитару и побежать за крисом хвостиком.  цветичанин устало присел на край сцены, вырвавшись из крепкой хватки мартина. скандал то был глупый – у криса просто не задался день. не выходило то, что от него просил боян, а второй на него так накинулся. именно в тот момент эти слова стали из него вырываться, приобретать форму. только сейчас он прочувствовал весь спектр любви, которая всегда была где-то на подкорке его сознания, а он, дурак, не мог ее высказать. – извинись перед ним, – мартин слабо треплет его по голове. юркович был восьмым чудом света – настолько понимающего человека можно только поискать, а он сам свалился бояну на голову и уже несколько лет держится рядом. он ценил мартина всем своим нутром и не мог понять, как ему так повезло.  – спасибо за совет, мистер очевидность, – парень слабо усмехается, вставая и начиная собирать вещи. его душа звучит.  громко, беспорядочно и слишком интимно.  он пишет, согнувшись в три погибели на полу своей квартиры, бывая хватая гитару и что-то наигрывая. кусает губы, когда что-то не звучит так, как он хочет и ругается на самого себя.  свет приглушенно падает на его вишнёвые глаза, а рубашка не вовремя сваливается с его плеч. в голове крис.  крис, крис, крис… почему именно он? почему не кто-то другой?  на щеках выступает румянец, потому что слова, которыми он обращается к нему слишком личные и уж слишком…  хотя гуштин и есть слово слишком.  рука сама набирает его номер. – забыл что-то добавить на репетиции? – раздаётся в динамике телефона хриплый голос. – прости меня, криско, – в голосе бояна такая нежность и покорность, которую сложно не заметить. крис только выдыхает в трубку и молчит.  боян тоже молчит, стараясь на давить на него и просто ждёт. глаза цепляются за черновик – я написал песню – ты написал песню? – крис немного оживляется, шурша одеялом.  – не за то цепляешься, – усмехается боян. ему важно услышать то, что его простили за очередную сотворенную глупость.  – я не хотел на тебя ругаться, ты ведь знаешь, что я… – цветичанина перебивают: – да, я знаю, что ты упёртый осёл, который слышит только себя и совсем не хочет слышать других, но иногда все-таки включаешь это качество. почаще бы ты так делал, бойчи, – крис беззлобно ругается на него, а боян улыбается. ему становится намного спокойнее, потому что гуштин на него не злится, а может ян посодействовал, но сейчас это абсолютно не важно.  – напоёшь мне новую песню, леннон?  и конечно он напоёт ему песню, несмотря на пробелы в мелодии и на сухость аккомпанемента.  всё равно споёт, пока крис на том конце провода слушает его и засыпает под его пение.