Часть 1

      Однажды все должно будет стать нормальным, и обязательно станет. Это ведь не первая твоя потеря, пройдет время, и ты просто продолжить жить, как и прежде. Всегда же так делал. Джокер повторяет себе это каждый проклятый день, бездумно наблюдая за поднимающимся над крышами рассветом, но сердце режет ледяной выжигающей нутро ненавистью, и он понимает, что не просто и не будет ничего как прежде.       Самопровозглашенный антигерой, не страшащийся ничего? Смехотворно.       Он боится даже зайти в собственную комнату.       Ведь там его снова ждет неподъемный груз невысказанного и непрожитого, вырванных вместе с душой воспоминаний. Там, за дверью, осколки неровно выстроенной новой жизни, какую теперь неизвестно как продолжать. Там Лихт заполняет собой все пространство даже теперь, когда все с ним связанное превратилось в несравнимый ни с чем ад. Его книги, неаккуратной стопкой выложенные на краю стола, старенький, доживающий свои последние дни, ноутбук, оставленная на подоконнике кружка. Он очень любил встречать утро у этого окна, но еще больше – эту кружку. С разводами от чая и едва заметным сколом – Джокер знает, что во внутренней стороне от него тянется длинная трещина. Лихт всегда жаловался на это, но новую никогда не покупал, не находя в себе сил отказаться от любимой вещи. Теперь сил не может найти в себе уже Джокер, и каждая из оставленных им в тот день вещей стоит ровно на своем месте.       Его убили, неожиданно и жестоко, в один из душных летних дней, когда казалось, что ничего больше не может им угрожать. Лишь позже он узнал, что Лихту давно было известно о предстоящем нападении. Он знал наверняка, и так и не решился рассказать об этом Джокеру, а, может, – не захотел вовсе, смирившись. Но в это Джокер верить не может, а еще больше не хочет. Лихт так ждал этого лета долгими зимними вечерами, жалуясь на плохо переносимый холод и строя планы на предстоящий сезон. Джокер ненавидит лето с того момента.       Каждое новое утро сводит с ума оглушающей тишиной. Когда заснуть все же удается в кошмарном бреду, то после пробуждения в сонном беспокойстве Джокер по привычке ищет взглядом Лихта у любимого окна, но встречает лишь унылую серость и очертания кружки на подоконнике. Она стояла, а его не было, и тогда осознание вновь всплывает в памяти. Этих вещей вообще не должно было существовать, если их удел был остаться болезненными воспоминаниями, с невесть откуда взявшейся жестокостью думает Джокер, и тогда желание стереть из памяти хотя бы часть становится сильнее, чем когда-либо. Но из всех вещей неприкосновенной была и остается одна. Та самая.       Переживешь, утверждает самому себе Джокер, впечатывая в сознание, вдыхая с сигаретным дымом до тех пор, пока легкие не начинает рвать в клочья – он всегда курил необычайно крепкую дурь. Глаза слезятся, и он остается при мнении, что это из-за дыма. Время не лечит, ты уже давно это уяснил, оно только принуждает тебя пережить, не считаясь с чувствами, и это ты тоже переживешь. Не потому, что когда-нибудь станет легче, не потому, что это имеет хотя бы какой-то смысл, а потому что было дано обещание, и это все, что у тебя осталось. – Слушай, Джокер, – завел одним вечером Лихт разговор, неожиданно и спонтанно даже для самого себя. И солнце тогда светило так ярко, таким он смотрелся в этом свете непривычно уязвимым, что Джокер навсегда запомнит его именно таким, расслабленным и откровенным. – Пообещай мне, что мы, несмотря ни на что, дойдем до истины.       Знал ли он уже тогда, что его ждет? Джокер предпочитает не думать об этом, чтобы удержать тот момент в памяти каким он был – теплым и искренним. – Обязательно, – тогда, чувствуя легкое дуновение ветра, он отдавал клятву так же легко, уверенный, что они пройдут этот путь вместе. – Обещаю.       Джокер прикрывает единственный глаз, устало и обреченно, дыша рассеивающимся дымом потухшей сигареты. Лихт бы не хотел видеть тебя таким сломленным. Данное ему обещание требует собранности. Не смотреть часами в одну точку без мыслей и чувств. Не разбивать руки в кровь, когда молчать становится невыносимо. И Джокер тяжело и протяжно выдыхает, выпрямляя спину. Ты обещал.       Бенимару говорит, что он хорошо справляется, но почему-то избегает встречаться с ним взглядом. Джокер заставляет себя выдавить привычно отточенную кривую усмешку, выходит куда более едко, чем хотелось бы. Движения четкие и отработанные, и даже на мгновение начинает казаться, что действительно хорошо, просто иногда не выходит дышать. Он откуда-то издалека слышит предложение остаться в Асакусе и соглашается без особых раздумий. Все нутро протестует против этой опустошающей боли, хочется скрыться и убежать.       Облегчение не наступает, когда, лежа в чужом доме глубокой ночью, Джокер забывается тревожным сном. Здесь, вдали от дома, пропитанного насквозь присутствием Лихта, пустующего холодного места рядом, бессонница ненадолго отступает. Но на смену уничтожающей как медленный яд реальности приходят ужасающие сны, в каких всего этого не произошло, и Джокер жалеет о том, что осмелился уснуть. По отработанной годами привычке, выведенной в практически инстинкт, он сквозь сон тянется рукой туда, где всегда мог найти теплое плечо Лихта, в полубессознательном стремлении перенести сон в реальность. Мгновением раньше, чем просыпается, он осознает, и боль прошивает тело более мучительно, чем когда-либо. Ее становится настолько много, что выходит за край, и, кажется, он впервые плачет. Безутешное рыдание, так долго скрывавшееся за треснувшей по швам маской, слышат лишь яркая луна и Бенимару за стеной. Они никогда не станут об этом разговаривать.       Он так и не нашел в себе сил прийти на его могилу. Ему кажется, что, если он увидит надгробие, то больше не сможет сдерживать данное Лихту обещание. Само слово «могила» страшит его больше, чем способен выдержать человек. В его памяти он навсегда останется в солнечных лучах и кружке со сколом на подоконнике, живой.       Иногда приходит Бернс, начинает о чем-то разговаривать, но Джокер не слушает его, не понимающий, зачем тот здесь. Он задает странные вопросы, простые, но ответить на них получается не сразу. Горло мучительно пережимает, и это не из-за душного запаха церковных благовоний. Старик говорит, что он ничего не мог поделать, и в этот момент Джокер его ненавидит. Зато ты мог, думает он, ощущая хлесткий жар ярости. Его лицемерное сочувствие ощущается липкой грязью на коже, и он чувствует, как хрупкая стена терпеливости крошится. И он, наконец, говорит правду. О том, что никогда ничего не вернется на круги своя, о том, что что-то с оглушительным треском сломалось в нем без Лихта и никогда больше не восстановится. О том, что Лихт был его светом, теплым и благодатным, а он, Джокер, его спасительной тенью, и когда свет гаснет, тень превращается в тьму, густую и безысходную. О том, как страшно становится жить в этой всепоглощающей тьме. – Ты и правда так сильно любил его? Больше, чем на то было способно сердце.       Бернс осознает жестокость сказанного мгновением раньше, чем по ушам бьет звон разбитого стекла. Отскакивая от пола, летит в угол темный камень – осколок Адорры, смысла в нем теперь не больше, чем в его пустых соболезнованиях.       Джокер истерично смеется, закрыв лицо руками. – Ненавижу.