.

      И пылает закат, и течёт алая кровь вниз. А смех рвётся, пробивает собственную грудь, словно бы он и есть то единственное, что продолжает давать жизнь несчастному существу, теряющему в это секунду всё, что когда-либо имело смысл.       Если смысл был вовсе.       Надзо склоняет голову над книгой, так неохотно вникая в то, что зашифровано символами, несущими будто бы нечто большее, чем просто краску на листах. Смотрит краем глаза на сидящего рядом Ангела, а ведь иначе и не назовёшь — облачён во всё белое, голову держит выше, чем следовало бы обычному смертному, да и не смертен он. Несёт благое знамя, всегда лучше знает, что нужно делать и как. Строит мост под ногами Надзо, не дозволяя ему падения. Ведь летать он не заслуживает, а разбившись о земную твердь убьёт и Тошо с собою тоже.       Жаль только Ангел — дарование непубличное, вот и виден Тошо исключительно своему одичавшему хозяину. Думает его мыслями, творит его руками, говорит его языком. И печально лишь то, что самого перебирает внутри от понимания, что всё — полумеры. Чувствует себя рядом с псом пусть и послушным, но голодным до крови непомерно. Лев выломал прутья цирковой клетки, загрыз своего дрессировщика, но ведь так и не понял, какова была его истина. А вот понявший Тошо теперь вынужден подменять хрупкие цепи прошлого дрессировщика на крепкие — до того момента, пока Лев верит новым кандалам – нити. Сшивает ими лоскуты чужого разума так, как причудится ему в своей извечной погоне за прекрасным.       Тадаши несёт в себе нечто пугающее, сладостно пульсирующее под шрамами на руках, принёсшее и деньги, и славу некогда совершенно обедневшему духовно и материально сироте. Ни разу Тадаши не убил, как бы не тешило его осознание собственной силы. Какое же удивительное сочетание сейчас рядом: властвующий над кровью безумец, так и не отнявший не единой жизни и убийца, погубивший десятки душ, даже не коснувшись их. И всё равно будет безгрешен в глазах своих — абсурдно и по-детски наивно искать душу в магах, существах порочных и жестоких по природе своей неоспоримой.       Тошо растворяется лишь только на лавочку незванно опускается Тадаши. Надзо резко, подобно голодному хищнику, поднимает голову, а с ней и взор глаз своих утомлённых от монотонного занятия на нового человека. Обнюхивает взглядом с головы до ног, а сам чувствует уверенный стан статуи из белого кварца за своей спиной. Неощутимо тяжело кладёт Тошо руку на плечо своего хозяина, напоминая о необходимости условностей, сковывающих бессмысленным словом "этикет". И пусть само существование негласного правила есть концепция привычная и знакомая, но в условиях необходимости этого бремени для допуска в социум — совершенно неподобающая для мира Надзо.       Тошо есть Ангел, пусть даже строгий и совершенно слепой до других людей и мольб даже своего хозяина, но Ангел. Тадаши же направляет Проклятие, покидающее зеркала и сливающееся с тенью. Лучше Ангела Проклятию не быть, но и хуже оно не оказывается: подменяет собой друга, опору и брата, срезает петли над шеей и слушает всегда внимательно, так, как не выслушает никто бредни сумасшедшего. Као с удовольствием выберет роль злодея всей сказки, но не позволит обличить себя в заботе искренней, произрастающей из любви излишней.       Као - яд, текущий в Тадаши. За столько лет уже совсем безвредный своему хозяину, но так легко усмиряющий любое противное и опасное, что ложится на плечи, будь то собственные мысли или прошлое, разъедающее любого в поисках счастья.       Надзо отстранённо мотает головой. Нет, огонька не найдётся. И шрам на лбу обсуждать он не желает. И причину не скажет, ведь причина эта за спиной его, следит пристально и присутствием своим запрещает темы, хоть как-то касающиеся прошлого, а с ним и силы Надзо.       И всё же, что такое сейчас жжёт его разум окурком в руках незнакомца, будто бы всё это лишь какой-то глупый розыгрыш, в котором он так и не понял шутку? Что зудит в его памяти воспоминаниями, происходящее в которых заволокло сигаретным дымом, выпущенным ему в лицо этим до родного неизвестным человеком?