Часть 1

      Обратно в группу к Виктории Евгеньевне приходится возвращаться с позором. Илья ощущает себя натурально побитой собакой. Сутулой.       Отчасти дело в том, как он по глупости своей умудрился выставить всё в интервью, как дело решённое. Сказал даже не «попробую», а «перехожу», как отрезал. Не подумал о том, что, может быть, не сладится, не склеится, что с его ростом, может быть, и партнёрши-то для него не найдётся, что коленям в танцах может оказаться ничуть не легче, чем в одиночном катании. Всё повыбрасывал, всё позабыл — ну вот это «всё» к нему и вылезло во всей красе. Пришлось вынужденно признавать, что ничего не выйдет, и проситься к Виктории Евгеньевне обратно.       Святая женщина, между прочим. Приняла блудного спортсмена назад без лишних вопросов, и даже покаянно челом бить не потребовала. Хотя могла бы, наверное.       Но это только с Викторией Евгеньевной так легко. С Лёшкой же… ох, с ним одни сложности.       Лёша, похоже, попытки Ильи перейти в другой штаб и вид воспринял а) как бегство и бэ) как личное оскорбление. Всё из-за того, как Илья ему о своём решении сказал — а он не сказал никак практически. Не получилось у него нормально. Потому что у Лёши с его ещё на нацчемпе крепко травмированной ногой были то осмотры, то какие-то плановые процедуры, то отвод от тренировок, то строго лежачий режим — в общем, ни минуты покоя. И встретиться лично и нормально обсудить лицом к лицу всё не получалось никак. А по телефону Илье это казалось слишком сухим, бездушным и пренебрежительным. Обидным.       Лучше бы он проглотил тогда все эти свои сентиментальные рассуждения и написал несколько нормальных, развёрнутых сообщений. Потому что в итоге вышло ещё обиднее. До момента Икс он так ничего и не осилил внятно рассказать Лёше — а потом уже смысла рассыпаться в объяснениях особого не было, потому что всё равно оказалось обидно и некрасиво. Что-то он передал через Викторию Евгеньевну, что-то всё-таки написал сам — и ответа никакого не получил, и осадок остался очень горький.       Винить Лёшку не получалось. Илья и сам бы на его месте обиделся очень. Некрасиво вышло, некрасиво и как-то… холодно, словно они чужие друг другу. И что самое было ужасное во всей ситуации — Илья был уверен, что Лёша бы понял, будь у них один нормальный, полноценный разговор с внятными аргументами и честными эмоциями. Тогда он осилил бы объяснить, а Лёша бы наверняка понял, вошёл в положение. И не было бы тогда ледяного молчания, которое висело между ними последние несколько месяцев. И Илья не возвращался бы в прежний штаб с таким камнем на сердце. Настоящим валуном. Если себя в достаточной мере накручивать, то ощущается даже как целая гора — и что делать с этой горой, Илья не имеет не имеет ни малейшего понятия.       Лёша на него даже не смотрит.       Он отворачивается на тренировках, демонстративно держится в другой части катка. Он подъезжает к Виктории Евгеньевне за указаниями, только когда Илья от неё достаточно далеко. Он упрямо пашет на катке до последнего, задерживается на какой-то невменяемый срок, и в раздевалке с ним тоже толком не пересечься. В мессенджерах у него Илья вроде не заблокирован — а толку от этого ноль, потому что Лёша не отвечает и даже не читает.       Больно-то как.       >Я не хотел, чтобы так получилось       Илья пишет это в какой-то момент в отчаянной попытке объяснить, что всё случившееся — просто какая-то дикая, неловкая случайность. И быстро доходит до того, что начинает отправлять это Лёше каждый вечер. Как дежурное напоминание о своём раскаянии. Это, наверное, тоже не лучший ход. Мало кто может оценить непрерывную дятлоподобную долбёжку, как гаечным ключом по голове. Вот Лёша наверняка не ценит, судя по тому, что он ни разу не отвечает. Но, с другой стороны, и к чёрту не посылает. Уже что-то.       Илья всё-таки рискует сунуться к нему на одной из тренировок. Лёша в какой-то момент уходит со льда и даёт себе передышку, отсиживается за бортиком, с лёгкой завистью посматривает на тех, кто ещё продолжает тренироваться. И баюкает лодыжку — наверное, до сих пор чувствует если не боль, то скорую усталость. Илья сперва садится поодаль, отговорившись тем, что у него колено и тоже перерыв, а потом постепенно, потихоньку подсаживается всё ближе и ближе. Словно подкрадывается. Словно опасается, что Лёша убежать может.       Впрочем, кто его знает. Теперь-то уже ничего толком не понятно.       — Лёш, давай поговорим. Как люди нормальные, а не как теннисный мяч со стенкой, — просит Илья. И как может старается объяснить: — Я хотел тебе нормально сказать, просто не получилось. Сообщением была бы как отговорка какая-то, ты бы обиделся. Да вот ты же и обиделся в итоге. Я хотел лично поговорить, но как-то мы… не совпали. Да и потом, если честно, у меня было ощущение, что ты прибьёшь меня на месте, если я при тебе заикнусь о переходе. Так что… да, наверное, ещё я немного трусил. Или даже не немного. В любом случае, я очень виноват. Прости, пожалуйста.       Лёша в ответ только недоверчиво вздрагивает бровью.       Илье становится плохо каждый раз, когда он такое видит. Кроме шуток: ему дурно, у него сердце в горло выскакивает.       Это даже не полноценная мимика, это осколок мимики. Лёша так и не удосуживается полноценно поднять светло-рыжую бровь, он как будто едва обозначает движение вверх и тут же его бросает. Выглядит очаровательно. Всегда выглядело — Илья вечно любовался тайком, но никогда не мог себе вообразить, что увидит это прохладно-небрежное, недоверчивое движение в свой адрес.       Винить некого, сам допрыгался. Несколько неудачных решений подряд — и вот, он оказался там, где Лёша смотрит на него холодно и толком разговаривать не желает. Верится с трудом. Параллельный мир какой-то, абсурдный причём.       — Прости, — всё-таки ещё раз пытается Илья. — Я не хотел, чтобы оно так вышло. Честно. Просто всё как-то совсем не получилось.       — В танцах? — с нарочитым непониманием уточняет Лёша.       Илье от его холодности выть хочется.       — Да чёрт с ними, с танцами! — горячо говорит он. — С нами всё как-то совсем не получилось. С тобой. Я… вообще не придумал способа нормально сказать тебе, что хочу мигрировать в танцы. Там и у меня в голове чёрт знает что было, и у тебя с твоей ногой постоянные операции, и не складывалось ничего… Оно и сейчас не складывается. Я боялся, что ты мой переход за бегство примешь, за предательство. Но ты всё равно так и принял, да? Мне жаль, правда.       Несколько долгих секунд Лёша смотрит на него пронзительно — словно увидеть что-то пытается, самую душу рассмотреть. И это ему, похоже, удаётся? — потому что в какой-то момент он зримо расслабляется и взмахивает рукой: — Да перестань уже каяться. Ты меня тоже прости. Я слишком остро реагирую, только и всего. Самому надо было сообразить, что эти всякие «вместе до конца» были слишком хороши для того, чтобы быть реальными.       У Ильи дыхание перехватывает.       Ох, чёрт.       Чёрт, чёрт, чёрт!       Как же он забыл, какая же он бесчувственная скотина. Было ведь, действительно было! — торопливые поцелуи, горячие и острые, и под неласковым дождём, и в тёплом уюте полутёмной комнаты. Разное было. И слова тоже были разные — но всегда нежные, сентиментальные, полные надежды. И Илья в такие моменты постоянно ляпал то ли про «вместе навсегда», то ли про «вместе до конца», и никогда не разлучаться тоже обещал. Да мало ли что он говорил! Потому что тогда момент был такой, очень… располагающий ко всякого рода сентиментальным нежностям. И молчать Илья просто не мог — иначе сладкое мгновение оборвалось бы, растаяло, испортилось, — и он говорил всё, что ощущал уместным, лишь бы продлить сладость, лишь бы ощутить близость ещё острее и ярче. И, похоже, действительно наговорил лишнего. Потому что Лёша, судя по всему, его бестолковые, беспорядочные обещания принял за искренние, принял всерьёз, поверил в них. И корни его обиды в том числе и там, поэтому холод в его глазах сейчас так силён.       Илье обжигающе стыдно за самого себя. Если так вдуматься и разобраться — виноват всё ещё он. У Лёши, наверное, оправдание точно такое же — особый момент, в который всё казалось важным до звона. Они никогда не обговаривали, что всё, что вылетает изо рта Ильи в такие минуты, нужно игнорировать и всерьёз не воспринимать. Но как это можно было обговорить? Сказать «я тебя, конечно, очень люблю, но ты не слушай, что я болтаю, это всё понарошку и неправда»? Вот было бы прелестно. Это ж был бы только верный способ разругаться, да и всё. Впрочем, длинный язык Ильи в конечном итоге и так привёл к затяжной ссоре.       — Прости, — повторяет Илья. И ощущает себя попугаем, застрявшим на одной ноте, и уверенности в себе ему это не добавляет. — Я не знал… не думал, что ты принимаешь это всё так близко к сердцу.       — Забыли, — настойчиво говорит Лёша. — Ты накосячил, я тоже ошибся… Хватит уже извиняться. Закрыли тему.       У Ильи остаётся назойливое ощущение, что он прощён не окончательно. Впрочем, для этого у него есть все основания. Очевидно, Лёша теперь все его слова будет делить как минимум надвое, а то и на десять. И прежнего доверия между ними уже явно не будет. А может, и ничего прежнего уже не будет — эта мысль режет Илью невыносимо. Ну как же так! Нет, умудриться в такие сжатые сроки так качественно всё развалить — это, определённо, тоже талант. Жаль только, что нахрен не нужный. Илья не хочет оставаться у разбитого в щепки корыта. Ему нужно починить хоть что-то.       Он делает ещё одну попытку в раздевалке после тренировки. И, улучив момент, с объятиями подкрадывается к Лёше сзади, и едва не получает локтём в зубы — но риск того стоил, потому что, осознав, кто и что пытается сделать, Лёша успокаивается и позволяет беспрепятственно льнуть щекой к его спине.       — Есть ли смысл? — только и спрашивает он.       — Для меня — очень даже. Я ведь тебя люблю, — честно говорит Илья. — Давай попробуем заново, пожалуйста. Или… ты думаешь по-другому?       — Я не знаю, — ровно говорит Лёша. — Это всё тоже близко к сердцу не принимать?       Илья яростно мотает головой, насколько это у него получается, пока он настойчиво прижимается к Лёше со спины.       — Нет. Нет. Сейчас я всерьёз, клянусь. Это для меня очень-очень по настоящему, — уверяет он. И отваживается оставить осторожный, лёгкий-лёгкий поцелуй у Лёши над лопаткой.       Лёша неожиданно ловко изворачивается в его руках, и растерявшийся Илья вдруг оказывается с ним лицом к лицу. Но прежде чем он успевает отшатнуться, окончательно опешив, ему на плечо ложится уверенная ладонь, а другая сгребает за загривок. И вот Илья уже зачарованно смотрит в прохладные голубые глаза.       И видит, видит, как в них постепенно тает лёд.       — Предупреждай в следующий раз, слушать тебя обоими ушами или вполуха, — просит Лёша. И едва заметно улыбается — опять трудом уловимый осколок мимики, от которого у Ильи сердце заходится. — Сам видишь, я не разбираюсь.       Илья торопливо кивает. И сбивчиво обещает: — Конечно, конечно! Я следить за языком буду, я больше себе такого не позволю, я только всерьёз теперь!..       Лёша притягивает его ближе, не давая снова скатиться в извинения.