🎇

       Над пустынями заходило солнце.        Бескрайние алые пески наливались цветом красноплодника, вина и крови. И правда, почему-то в носу начало щекотать ближе к наступлению ночи, будто бы от их запаха. Или то поднялся ветер, рассыпая по округе принесённый песок.        Германубис восседал, глядя в дали на горизонте, на коленях его была табличка, он не мог собраться с мыслями от тревожных ощущений на душе, так что сидел, не имея сил взяться за письмена.        Он будто знал, предчувствовал грядущую беду, что должна была их настигнуть, схватить в свою суровую ладонь и смять, как нежный бутон падисары.       Тулайтулла же тем временем просто мирно существовала на фоне. Прекрасный многоуровневый город был облагорожен пышными сухостойкими растениями и журчащими ручейками. Беглые Тигнарийцы и те, кто был тут с самого начала, заканчивали свои дневные дела, сгоняли заигравшихся детей домой. Простая радость жизни, триумф цивилизации и благоволения павших богов. В этих песках были драгоценные слёзы Набу Маликаты, что дали начало жизни. Лишь благодаря ей здесь было пристанище для людей.        А царь Дешрет…        Германубису нелегко было возвращаться мыслями к его богу. К той катастрофе, что разлилась густым, сконцентрированным безумием на их дюны. Он был жрецом мудрым, одним из самых умных, но даже ему было не предсказать, что стремление повелителя будет настолько губительным для всех.        Сколько людей озверело? Пало в дебри безумия, из которых им было не вырваться? Не пересчитать.        И чтобы зло не текло ядом ближе к этому мирному поселению, ему нужно стараться усерднее.        Но кажется, что дело не только в запретных знаниях… Сколько бы Германубис ни прислушивался к себе, не мог никак понять, что за нелёгкое чувство закралось ему в грудь.        Его внимание острой иглой поразил тихий-тихий звук шагов. Он повёл ухом, и сразу понял, кто идёт. И, глубоко вздохнув, опустил к низу свою длинную морду в знак покоя и доверия.        И возле него вскоре остановились. Молчание зависло в трепыхающемся ветрами воздухе, что стал холодеть, обдавая голую кожу приятной прохладой после знойного дня.        — Что Вы пишете, Уважаемый Жрец? — подал спокойный голос один из его лучших мудрецов. Его правая рука, помощь и поддержка в одном лице.        Германубис поднял морду и повернул её, чтобы узреть его. Амина. Чистого тигнарийца с короткими волосами цвета мокрого песка, что спокойно и терпеливо взирал на него. Алым кровавым блеском просияла его маленькая золотая серьга в высоком ухе.        Помнится Германубису, от этой серьги последователь сначала отказался. «Слишком большая честь».        — Я писал летопись, но никак не могу перестать ощущать тревогу, что мешает мне продолжить труды. — Признался он честно. Не имел никаких поводов скрывать истину, особенно от него.        — Хм? — последователь сел рядом на краю этой площадки, но Германубис ощущал, что взгляд его блуждал не по изменчивым изгибам горизонта, а по нему. — Отчего же Вы встревожены? Мы справляемся весьма неплохо, учитывая наше уязвлённое состояние. К сожалению, всех уберечь не удаётся. Но это неизбежность в таких катаклизмах… Но это далеко, за горизонтами… А покуда здесь стоит Храм Молчания, это место будет процветать, не ведая горестей.        — Ты прав. Под водой огня не будет, но я обеспокоен сейчас не запретным знанием. Я сам не могу понять, что не на своём месте… — такая неопределённость явно зря морочила голову и расстраивала нервы, как струны у лиры. И пускай шакалья морда почти не подавала признака эмоций, Амин всегда чувствовал его настрой. Возможно, самой душой.        — Возможно, Вы забыли что-то важное? — лёгкое изменение тона, будто подначивание или насмешка. Германубис всегда прощал последователю такие капризы, хотя обычно такое не терпел и был очень строг со всеми.        — Намекаешь на себя?        — Ха-ха! Ну, разумеется! Вы ушли и даже не сказали мне, куда направились! — лис пересел, утыкаясь невзначай в бедро жреца коленом подогнутой под себя ноги. — Возможно, Вас замучила совесть за то, что вы так покинули меня, оставив мучиться догадками о том, чем Вы сейчас заняты!        — Довольно потешаться. Лучше поведай мне… Каким ты видишь будущее? Для Храма Молчания. Для Тулайтуллы. И всего Сумеру.        — Какие внезапные вопросы, Уважаемый Жрец! У вас снова тяга к надежде на лучшее? Или вы хотите занизить ожидания, чтобы потом приятно удивиться? — вопросил последователь с улыбкой.        — Это скорее проверка. Хочу оценить твоё мышление о ситуации на данный момент. — Мудрец его призадумался на момент, минуту, или даже две. Но время текло так быстро, как несутся ветра и текут пески сквозь решето.        — Оговорюсь сразу, что не могу знать всё наперёд. Но… У меня хорошее предчувствие. Мы неплохо организовались как полноценная служба со священной миссией. Храм медленно, но верно растёт. Достаточно скоро мы сможем охватить больше территорий, чтобы искоренить нежелательные знания. А потом… — он выждал, почти как хороший сказитель. — Я… Думаю, что наша служба просто прекратится. Мы уничтожим все запретные знания и их упоминания, отчего смысл в этом мероприятии исчезнет. И здесь мы будем культивировать мудрость и здравые знания и дальше.        Амин говорил спокойно, с лёгкой ноткой забавы, рассуждая об этом, как о чём-то хорошем… О благом исходе.        Но он кое-что упускал.        — Царь Дешрет нашёл способ достать эти знания в первую очередь, не имея предшественников в этом деле… И наша задача — устранить то, что осталось после этого. Но нам нельзя обретать полный покой, когда мы закончим. Пройдёт время, может, целые века, и найдётся кто-то ещё, кто захочет обладать великими знаниями… И если его не остановить, он найдёт способ, и снова устроит катастрофу. И всё начнётся заново…        — Хм. Вы правы, я смотрел на ситуацию не совсем широко…        Повисла новая тишина, небо уже чернело, стало совсем холодно, что голое тело тигнарийцу пришлось укрывать тонкими тканями, чтобы его не терзал шальной ветер. Германубис прижал к груди табличку и поднялся. За ним встал и последователь, поправив одежды и обняв себя за плечи. Глядя на страдания смертного и более слабого существа, жрец стянул с плеч плащ, который надел на эту прогулку и накинул на лиса, который тут же довольно приулыбнулся, хитро глядя снизу вверх.        — Благодарю. — Они двинулись к храму, пришла пора возвращаться к поздним вечерним делам и отходить ко сну.        А Германубис чувствовал, что будто чего-то не услышал. Ему не дорассказали.        — …Если всё же запретные знания больше никогда не вернутся в Море красных песков… — начал он, припоминая, впрочем, от чего он получил такое неудовлетворительное чувство. И обернулся на вопросительно смотрящего Амина, который семенил за ним, такой смешной, запинающийся о подол длинной мантии. — То что мы все по-твоему будем делать?        Лис улыбнулся, отворачивая голову, будто неприступно, в сторону луны. И, словно бы увидев там что-то его порадовавшее, заявил:        — Возможно, Вы бы остались тут. А может, пошли бы в паломничество, чтобы обнаружить для себя мир заново и восстановиться после этой тяжёлой борьбы… А может, направились бы восстанавливать мир и единство во всём государстве. У царя же были какие-то родственники…? Найти нового наследника и поставить его на трон, воспитать и защитить, если он ещё дитя. Или попросить временно защиты у другого архонта. У меня много идей в голове.        — А что бы делал ты? — вопросил Жрец.        — Пошёл бы за Вами… — был очевидный ответ с прикрытыми глазами. ***        Над пустынями заходило солнце.        Бескрайние алые пески наливались цветом вина и крови. И правда, почему-то в носу начало щекотать ближе к наступлению ночи, будто бы от их запаха. Или то поднялся ветер, рассыпая по округе принесённый песок.        — Вы истощены… — подбородка длинной морды коснулась рука, взгляд ясных глаз внизу был слегка затуманен и обеспокоен. — Прошу, Уважаемый Жрец, пройдите в храм…        Германубис бессильно повиновался. Его тело было тяжёлым, во всём теле болезненно рос зуд, прямо по венам, как яд. Он не имел впервые в жизни сил и желания противиться заботе о его полусмертном теле.        Ему хотелось пасть без грёз в глубокий сон. Но он волочился, следуя за хвостом цвета мокрого песка, что маячил где-то внизу его зрения. Картинки убранства храма смазывались, он не разбирал, куда шёл.        И тут, наконец, он оказался, где нужно, ему помогли лечь такие маленькие и хрупкие руки мудреца. Жрец облегчённо вздохнул, когда смог расслабить измождённые мышцы, на которых сказывалось большая потеря энергии.        Возле ложа на колени сел Амин, взволнованный, можно не смотреть на него, но ощущать душой и слышать, как его хвост безудержно шаркает по полу.        — Почему Вам с каждым разом становится только хуже… — шептал надломленно тигнариец, так, как шепчут близкие умирающего.        — Силы иссякают… — даже говорить было тяжко. Каждый вдох был испытанием, не то что сказанное слово. — Устранение… Всегда… Ха… Занимает много… — на руку легла чужая, исцеляя частичку его разума от омрачения и неясной боли. Дышать стало чуточку проще.        — Но почему Вам не становится легче после отдыха? Эти силы не восстанавливаются?!        — Видимо, нет… — лишь мог ответить он, впадая в глубокий сон почти сразу же. Ему ничего не снилось, но он был беспокоен во сне, обливался потом и метался по постели. А над ним с тоской склонялась светлая голова, обкладывая охваченное лихорадкой тело смоченными тканями и причитая…        — За что так с проклятыми нами…? ***        Над пустынями заходило солнце.        Бескрайние алые пески наливались цветом крови. И правда, почему-то в носу начало щекотать ближе к наступлению ночи, будто бы от её запаха. Или то поднялся ветер, рассыпая по округе окроплённый чужой жизнью песок.        Каменные врата Храма Молчания тряслись и трещали от напора, но держали кричащих врагов, не впускали.        Все бегали в панике, кто пытался собрать таблички и свитки для спасения и сохранения, кто искал себе укрытие в залах храма, а Амин мчал со всех ног в покои Германубиса.        Нужно было что-то предпринять! Нужно было спасать ситуацию! И пусть это был жест отчаяния, что настигло его так быстро, он хотел помощи от великого Жреца, что лежал уже три дня, как больной старец.        Коридоры смялись перед его глазами буквально в пару поворотов, и он влетел в комнату, падая на чужое ложе, ища руку рукой и заглядывая в шакалью морду.        — Жрец! Люди из Гюрабада! — вскрикнул он, призывая его пробудиться. — Они осадили Тулайтуллу и требовали отдать Храм! Власти им отдали нас! Они ломятся! Нужно спасаться! Поднимайтесь!        Германубис закряхтел, заворчал диким зверем и даже смог сесть сам, скинул ноги на пол и поднялся, оглядывая своё подсохшее тело.        Некогда крепкий и могучий, способный порвать цепь хорошим движением плеча… Теперь он был иссушен постоянными чистками от запретных знаний. Прежде он бы мог дать бой, да неплохой, но его силы были на исходе… Было чудом, что он смог встать на ноги.        — Я… Буду обузой. — Проговорил он, склоняя голову перед Амином. Своим фамильяром, самым близким к его душе существом.        — Не будешь! — прикрикнул лис, забыв про приличие, злой от паники. Иначе не могло быть. Они были сквозь столько бед, разделённых на пополам. Всегда были вместе, доверяя секреты и странные мысли, о которых не скажешь кому попало. Жрец всё понимал и с жалостью прикрывал глаза.        — Приведи сюда нашего лучшего бойца…        — Ты хочешь-?!        — Не перечь и делай.        На лице тигнарийца изломилась страшная душевная мука. Давать бой — ужасная идея. Лучше прорваться наружу и бежать, но всё же он отступил и побежал обратно в коридоры храма, ударяясь плечами обо всех, кто метался в ужасе, подобно ему. Копейщик, стоявший наготове у дверей с верным оружием в руках был выдернут в сторону покоев Германубиса.        К их возвращению в комнате было всё иначе. Германубис перерыл все вещи, раскидал их по полу без разбора и чертил руны мелом с кусочками золота прямо на полу.        — В круг. Оба. — Приказал он хрипло, его глаза были пусты и бессильны, даже немного тоскливы. Амин ощущал неладное, неуверенно зашагивая в круг. — Я дам вам остатки моих сил, чтобы вы дали отпор. Разделяю поровну между вами мои частицы. Не потеряйте их и не передайте сторонним…        — Но она же на исходе! — продолжал упрямиться Амин. Он же знал, что что-то не так. Что-то не то в его взгляде.        Германубис, великий Жрец, проникновенно заглянул в его глаза и прикрыл свои в трауре.        — Всё будет хорошо, мой дорогой друг. Этой силы будет достаточно.        Воздух вокруг заискрился, дыбом встали волосы и мех. Стены храма будто застонали, напоминая о готовой раскрыться ране — вратах, что едва держали напор. Ушастый тигнариец будто в сто раз чётче услышал, как мечутся люди в залах и коридорах, как падают книги и таблички с полок на далёкий пол, когда их спихивают дёрганные руки в попытке найти самое важное писание.        Весь мир стал адской агонией для него. Так невыносимо резало по слуху звуками, так пестрило перед глазами, так ныло в каждом волокне мышц.        Но вопреки всем страданиями, он смотрел строго на Германубиса, шепчущего заклинания. И он… Будто…        Треснул.        Маска, что была ему головой, раскололась пополам, ещё держась на месте. Сердце лиса пронзило ужасом, острой иглой.        Он раскрыл рот в немом вскрике и не мог ничего сказать. На глаза наползло размытое бельмо слёз. Дыханье спёрло.        — Н-нет… — аккуратная и маленькая ладонь протянулась к длинному носу. Коснулась холодной поверхности песчаной эмали.        Жрец прикрыл глаза. Доверчиво. И ласково.        — Прости. Это единственный способ… — прозвучало словно сквозь воду, сквозь оглушающее эхо. — Я всегда буду с тобой. ***        Мятежники тараном проломили непокорную дверь, и солдаты с саблями и кличами вбежали внутрь, готовые терзать надоевших им служителей.        Но все встали, узрев две фигуры в зале, что встречали их стойко и хладно.        Белые ленты с загадочными символами развевались по порывам воздуха, что с собой принесли захватчики. Им вторили чёрные, как тень в сумерках.        Страж с копьём стоял впереди, с надвинутым на лицо белым шлемом с шакальей мордой, на которой глаза мерцали как тришираиты. А сзади стоял невооружённый мудрец в чёрном. Лишь нечеловечески огромные когти были его оружием.        А вокруг хаотично были разбросаны книги и свитки, опрокинуты вазы и свечи. В воздухе пахло пряным страхом.        А вместе с тем и кровью.        — Чего застыли?! В бой! Убить всех, забра…! — и командира их снесло белой вспышкой, обрывая слово и последний вздох. Полумрачное пространство озарило искрой молнии, затрещал воздух, погасли огни на колоннах. Раненые враги стонали, вскрики отражались от стен. А приступ гнева, жгучего, болезненного, такого, что можно было бы когтями растерзать скалу в труху, вторил волчьим воем в каменных стенах.        Безымянный копейщик пронзал врагов молча, беспристрастно. А Амин — со всей страстью, ненавистью, чуть ли не рыча. Их глупость, их узколобость и невежество его бесили до смерти.        По их вине его мир пал. По их вине дорогого друга больше нет.        Наглые завистники.        Взмах когтями. Ещё. И ещё.        Лис драться не умел, но нынче рвал и метал неистовой силой, как бешеный зверь-людоед. Солдаты потеряли любое желание драться, когда уже третий десяток их товарищей пал без сил или дыхания.        Ободранные пустынники бежали врассыпную, словно муравьи, а гнев толкал Амина в погоню. Убить каждого. Переломить шею, прогрызть плоть. Разорвать кожу и мышцы.        Его поймали. Крепко вцепились белые когти в бока его одежд, утягивая остаться в Храме.        Амин боролся и рычал, бился в этих руках, пока последняя спина не исчезла за песчаной дюной… И его горящая ярость не превратилась в горькую и тяжёлую печаль.        Ноги ослабли, и он сел на колени. Когти тут же испарились с его рук, а шлем исчез, как дымок, показывая его уши цвета мокрого песка.        «Германубиса больше нет…» — была лишь одна мысль призрачным шепотком. Такая лёгкая и невесомая, но приносящая агонию.        Копейщик отпустил его и пошёл неспешным измождённым шагом к сломанным тяжёлым вратам, принявшись их закрывать.        Полыхающая огнём, будто заревом заката, Тулайтулла смотрела враждебно на Храм Молчания, пока тот не закрыл ей свои врата навсегда.        В темноте запахло кровью, горем и слезами. ***        Бессонные ночи. Сбивчивые летописи, бои против осады.        Последователи Германубиса терпели невзгоды. Тигнарийцы желали видеть небо, и постоянное отсиживание в каменных стенах давило на их рассудки так же сильно, как нападки время от времени. Когда в починенные врата снова бились тараны. Когда снова, тревожа слух, привыкший к тишине, кричали солдаты и звенели сабли.        Амин слушал жалобы своего народа, глядя на них сухими и безжизненными глазами.        — Это должно скоро закончиться… — говорил он, — они не пробьются в храм, мы не позволим… — заверял последователей Амин, — мы… победим… — лгал он себе.        В одну из ночей он затушил свечи и лёг на смятые постели. Боль забывалась днём, когда он отдавал себя на то, чтобы править. Как первый мудрец павшего Жреца, он был знаком с его волей и планами лучше, чем кто-либо ещё. Только Амин знал такие секреты, и только он был достоин занять его место.        Но когда приходила пора на пару часов бросить бразды правления, лис крошился сам. Осыпался песком безвольно и лежал.        Тигнарийцы привязываются навсегда… И страшно страдают, когда настигает разлука.        Забывался он в блаженной тиши. В чужой постели. В комнате, чтобы была опечатана давно в знак уважения. Но ему одному было можно входить. Исключительное право.        Под веками засверкали искры, и тут же окрасились в алый, разгораясь пламенем и образуя образ.        Над пустынями заходит солнце.        За спиной раскинулась прекрасная Тулайтулла.        Бескрайние алые пески наливаются цветом терпкого красноплодника и пьянящего вина. И правда, почему-то в носу щекочет…        И так тепло…        Амин перекатил ленно голову, утыкаясь лицом кожу плеча… Такую знакомую…        И стиснул челюсти, до напряжения, до скрипа, удушья, засевшего в груди саднящей болью.        А дорогой друг сидел рядом, глядя на закат. Будто и не замечал, как рвётся на части душа рядом.        Звуков не было. Ни дыхания, ни шуршания песков, ни шёпота одежд.        Тигнариец рыдал в полной тишине… ***        — Ты всё же намерен уйти… — констатировал факт его полноправный коллега. Боец, что тогда помог отбить Храм у захватчиков. Одетый в дорогу Амин вздохнул и обернулся, держа посох и суму. Его глаза были мягки и теплы, но всё так же лишены блеска жизни. Копейщик не привык к тому, как мягко они могли глядеть.        — Верно. Люди моего народа не могут больше здесь находиться. Прежде, когда Тулайтулла была нам друзьями… Они могли выходить на солнце и греться под ним, собирать дары природы. Но сейчас они живут жизнями узников. А я им такой судьбы не желаю. И не желаю, чтобы эти завистники услаждались их страданиями. Мы уйдём. А вы можете остаться.        — Но частица Ба… — Амин спокойно, как монах, опустил ладонь, прося притихнуть.        — Твоей половины предостаточно, чтобы дать отпор… А моей будет достаточно, чтобы провести их безопасно через пустыни в зелёные леса… Я вернусь. И мы вместе будем защищать Храм Молчания.        Товарищ отступился, позволяя уйти. Люди, что остались, вышли провожать своих ушастых сожителей, с которыми терпели горести и радости. Прощались хорошие друзья, два объединившихся народа.        И лисий караван выдвинулся за массивные врата, по песчаным горизонтам, навстречу к могучему дереву вдалеке. Под высокую божественную руку, под присмотр и заботу.        А мудрец шёл во главе, позволяя ветру обдувать лицо и мех.        Над пустынями заходило солнце.        Бескрайние алые пески наливались цветом персиков-зайтун и закатников. И правда, почему-то в носу начало щекотать сладостью ближе к наступлению ночи, будто бы от их запаха. Или то поднялся ветер, рассыпая по округе принесённый песок.        Германубис шёл с ним шаг-в-шаг. Он был в его ногах, руках и непременно в груди…        В единении душ…