селфхарм. [птицеволки]

Олег появляется в его жизни как тщательно продуманный план.

Птиц использует его исключительно в своих конкретных корыстных целях. Вытащить из психушки? Волков. Устроить несколько масштабных терактов? Конечно же Волков. Преследовать Игоря Грома, запугивать, а потом подорвать его воспитателя? Олежка, сделай. Активизировать всех дронов Хольта? Волков разберется. Спустить пять пуль в грудь? Пожалуй, Олег заслужил за его-то любовь. К деньгам. Всё позади. Олег без труда вырубил Хольта, вырвавшийся Сережа спас их от верной смерти, а потом так героически "умер" на руках у Грома, даже пробив его на слезу. Смешно. Глупый Игорек расчувствовался после смерти его главного врага. Как бы не так. Птица хитёр, быстр, у него всегда есть план наперед. Поэтому, едва опера скрываются с места происшествия, из укрытия выбегают преданные Шура и Славик, другие ребята уже занимаются операцией по спасению Волкова из полицейской каталажки. Всё спланировано и продумано до мелочей. Раненных мятежников доставляют сначала на перевалочный пункт, а потом прямиком во дворец, купленный Птицей совсем недавно. Всё хорошо. Всё просто отлично. Птица постепенно восстанавливается после тяжелого ранения, и даже дышать становится не так трудно. Только вот Сережи нигде нет. А еще чёртов Волков даже не думает сваливать. В самый первый раз Волче приходит к нему в комнату уже через пару дней после злополучной перестрелки. Птиц щетинится и не хочет подпускать, но во взгляде Олега столько усталости, что даже его язвительное нутро сдает. Добивает непривычная тишина в голове. Сергея нет. Он сосем не знает, как объяснить это Волкову. Поведение Олега ужасает. Вместо сокрушительных тирад и его фирменного "ты прикалываешься?", он бережно обрабатывает раны, сохраняя угрюмое молчание, потом перевязывает и какое-то время сидит у кровати. Молча. Безумно раздражает. – Слушай, если ты приперся молчать, то вали по-хорошему, или морду расцарапаю, – огрызается на него Птица, пытается вывести из равновесия, выбесить, пробить на эмоции. Но Олег уходит. Правда уходит, одарив его таким взглядом, который потом еще очень часто всплывал в мыслях. И это тоже жутко бесило. Следующие их стычки не сопровождались ничем необычным: они сталкивались на кухне, в коридоре, на улице, когда Олег игрался с бродячими котами, а Птиц в одном халате выходил проветрить голову. Ничего особенного. Жили как сожители. Напрягало только то, что Олег правда никуда не собирался. Постепенно в его быт вошли странные и необъяснимые мелочи: сначала в комнате стал появляться горячий ужин, и по меркам Птица его приносили как раз за десять минут до того, как он возвращался к себе. Потом на рабочем столе, где он усиленно придумывал новые планы по отрубанию конечностей Игорю Грому стали материализовываться стаканы горячего кофе. Латте на миндальном с фундучным сиропом. Как любил Сережа. Как любил он. Потом как-то незаметно Птиц стал появляться на кухне как раз когда Олег заканчивал с приготовлением ужина, садился, отвешивал парочку язвительных комментариев и ждал, пока тарелка с едой окажется у его носа. В первый раз Олег оставил еду и ушел. Во второй и третий тоже. – Волче, а ты святым духом питаешься или углекислым газом после взрыва тротила? – подтрунивает он на четвертый день, заинтересованно втыкая вилку в пасту с морепродуктами. – Садись и жуй спокойно. Я не кусаюсь. По крайней мере сегодня не в настроении. Он замечает, как во взгляде Олега что-то неуловимо меняется. Этот вечер они коротают вдвоем, но молча. Однако именно эта попытка даёт новые неожиданные последствия: Волков больше не бежит, каждый вечер чинно усаживается напротив и ест без опаски. День на седьмой, когда Господь Бог отдыхал, они перебрасываются парой слов. На десятый заводят полноценный разговор.

Но Птица пахнет как стопроцентный кортизол.

С этих дней начинается их незримая игра. Они обмениваются смс-ками самого разного содержания: от непринужденно-бытовых, вроде того, нужно ли попросить Шуру захватить фруктов в магазине, до откровенно-язвительных, когда Птиц обвиняет Олега о всех смертных грехах, а тот пишет короткое "истеричка". Обязательно с холодной точкой в конце. Встречи становятся чаще. Олегу не страшно войти в кабинет без предупреждения, даже если после этого у его горла оказывается холодное лезвие ножа, Птиц не стесняется вбегать в комнату к Олегу без стука, когда особенно хочется поскандалить и пошипеть на кого-то. Это входит в привычку, не важно, насколько глупы причины и как сильно Птиц высасывает их из пальца. Между ними искрит, и Шура со Славиком только многозначительно закатывают глаза. Влип их босс. Более страшной участи для него они вряд ли могли придумать.

Прятать чувства за клоунской маской? Лол.

Мысли о том, что забота Олега становится необходимостью, принимать не хочется. Птиц всё больше щетинится и забивается в угол: паршиво. Негоже сильной и безупречной личности требовать к себе внимания. Ему оно совершенно точно не надо. Особенно когда это внимание предназначается не ему. Уверенность, что внимание и забота адресовались именно Сереже не покидало души ни на секунду. Он, может, и рад бы соединить этих двух неженок, успокоятся хоть, мешать не будут. Но Сережи нет. По ночам он рыскает по самым укромным уголкам сознания, зовет, но не находит. Разумовский испарился, будто и не было никогда. Птиц до сих пор не уверен, возможно ли такое даже теоретически, но факт остается фактом. Он впервые совсем один. Это пугает. Но Волков чертовски соблазнительный. Птиц скользит взглядом по его широким плечам, по крепкой спине и облизывается: такого бы и в свои когтистые лапки. Сильный, мужественный, временами жестокий – идеальный. Птиц сходит с ума от изнуряющего желания каждый раз, когда видит Олега в его блядской черной водолазке, закатанной до локтя, а в мыслях вольно-невольно картинка, как эти сильные ладони сжимают его поперёк шеи. Заводит. Волков такой же холодный с мордой кирпичом. Иногда его удается вывести на эмоции, но явление это такое редкое, что Птиц воет – ему абсолютно ясно, почему Сережа среди всех красавцев-миллионеров избрал Волкова. Наверное по той же самой причине, по которой Хольт облизывал взглядом несчастного Дубина: самородки можно отыскать только среди самых простых экземпляров. В их богатом и лицемерном мире таких не отыщешь. Зубы сводит: красивый и недоступный. Птиц может только провоцировать, раз за разом выбивая из колеи. А сам наблюдает: чертов Волков, как же безумно сексуально вздымается жилка на его шее, когда он злится. Так бы и укусил. Кровожадность растет. Птица хочет впитать Олега в себя целиком, чтобы мысли только о нем, чтобы слепое обожание, как он обожает Серёжу, чтобы верность до глупых мелочей. Позволить себе такой роскоши нельзя. Приблизить — испытать слабость.

Птица пахнет оголенным проводом.

Срываются они после очередного очень сложного дня. Прямо на кухне, когда в доме вырубает пробки из-за неосторожности Мальвины, а на стол еще так не накрыли. В полумраке Птиц налетает на Олега первым, не целуется, больше кусается, предпринимает попытку оттеснить к стене или к гарнитуру. Вместо этого его легко подхватывают под ноги и усаживают на стол. На пол летит ваза с фруктами, салфетница, Птица вслепую шарит ладонями по телу Волкова. Они успеваются насладиться друг другом до момента включения света. Вспышка электроэнергии очень удачно воникает именно тогда, когда Волков невозмутимо поправляет рукава рубашки, а Птиц поспешно запахивает полы халата. — У вас всё нормально? — Шура заходит сообщить, что все в порядке, все проверили, и косяк исправлен. Недальновидно, поскольку Птиц может воткнуть нож ему только за этот проёб. — Да, побили посуду немного, в целом все хорошо. Иди работай, Мальвин. Подозрений не может вызвать ничего: у Волкова все такой же невозмутимый и спокойный вид. Только вот алеющие у самой кромки водолазки засосы и язык Птица, хищно проходящийся по нижней губе, портит общую безмятежную картину.

Паникой без повода.

И эта паника начинается каждый раз, когда в абсолютно страстные минуты Птиц ловит себя на мысли, что Волков сжимает уже не так сильно, его руки ласковее тянутся к его щекам, ладоням, да и взгляд темнеет, но продолжает блестеть неуловимой нежностью. Паника усиливается, когда по ночам Птиц не может уснуть без теплых касаний, когда кошмары пожаров возникают всё отчетливее, и в них горит он сам. Вместе с Серёжей. Паника доходит до апогея, когда Волков сбегает прямо в разгар их горячего столкновения в укромном уголке. Птица бесится, бросается из угла в угол, а потом забивается в свою комнату и трясется там, остервенело терзая подушку. Страшно. Холодно. Изнутри распирает настойчивый набат в ушах. Не выдержав тяжелой муки и недосказанности, он проникает в комнату Олега уже ночью. Тот чистый, свежий, но такой уставший и задумчивый, что Птиц теряет былой задор на разборки. Решительности хватает только на то, чтобы подойти и нырнуть под одеяло. — Не убегай. Я не трахаться пришел, я просто... мне... Холодно было, да. Можно я с тобой посплю? Олег не отвечает. Это почти бесит снова. — Про сегодняшнее. Я что-то сделал не так? Переборщил? Господи, он почти ведь извиняется. Воистину, сегодня объявлен вечер чудес. — Просто... я понимаю, вся эта тема, злобный секс такой горячий, бла-бла. Но я все-таки... — переводит дыхание, хмурится, отчаянно кусая губы. Вот почему все так сложно. — Я, ну, не монстр. Хотя бы не настолько, каким ты меня, скорее всего, считаешь, Волков. И я— блять, я не знаю, куда я веду. Я просто не привык думать о чьем-либо еще благополучии, кроме своего, — замявшись, добавляет, — но я знаю, что не хотел бы, чтобы ты себя чувствовал вот так. Так что скажи хоть что-нибудь. — Не бери в голову, ладно? Извини, что так вышло, я понимаю, что сам завёл, сам обломал, но ты не виноват, это типа... Мои тараканы? Да, наверное так. У меня иногда мыслительные процессы не туда заходят, и я не выдерживаю. Обычно это не происходит при ком-то, сегодня исключение. Обещаю, больше не повторится. Я сейчас отдохну, мозг придет в норму и все будет нормально. Конечно, Птица не верит. Конечно, тревога бьет по мозгам. Олег пиздит как дышит. Бесит. — Ой, да пошел нахер со своим "не бери в голову", — почти рефлекторно огрызается Птиц, выводя пальцем на простыне замысловатые завитушки. — Не надо мне вот этого стоического Олег-сам-все-порешает. Мы— ...сожители, — говорит он и сам моментально кривится от неискренности слова. — От моих проблем от дворца едва камень на камне остается. Я имею право знать о твоих. «Сожители» Слово отвратительное и мерзкое. Птиц хочет самому себе съездить по лицу, когда произносит это. Птица не выдерживает, разворачивается лицом к Олегу, чтобы его хотя бы видеть. Не сокращает дистанцию, но смотрит, поджав губы, насупившись. Сейчас он больше похож на Сережу, чем на себя пару часов назад. Только отливающая янтарем радужка выдает в нем искорки того безумия, которое Волков обычно раздувает до масштабов пожара одним лишь присутствием. Но сейчас это пламя горит ровно. Почти греет. — Я не Серый. Не имею привычки ныть по пустякам. Но если бы ты спрашивал... может, и мне было бы что сказать. Он отводит взгляд, незаметно для себя теребит край мятой футболки. Он действительно не Серый, и прекрасно об этом осведомлен. Эти мимолетные вспышки нежности в Олеге, когда тот пару секунд пребывал в плену ностальгии и тоски, и быстрое возвращение ожесточенности говорили сами за себя. Но почему-то именно сегодня решать вопрос бешенством, язвительностью или сексом кажется неправильным. Зря он заикнулся про Серого Зря. Олег почти не спрашивал, а он рот открыл. Разнылся по пустякам, опять себя толкнул на расстерзание. Птиц с тревогой ждет: вот сейчас Волков точно накинется с вопросами, где Сережа, и ему будет совершенно нечего сказать. Но Олег, кажется, пропускает его слова мимо ушей. — Иди под крылышко, — зовет Волков, намеренно используя птичьи выражения. Не с издевательством, скорее в попытке окружить его комфортной атмосферой. И правильно. Птиц на сегодня сделал достаточно, не нужно ломать его еще сильнее. И так в груди саднит непонятной тревогой.

>А Олег пахнет как спокойствие.

Птица медлит, но всё-таки ползет ближе. Тревоги постепенно становятся глуше, едва его голова опускается на грудь Олега. Сильные пальцы опускаются в медные пряди, и Птиц ловит короткий вздох. Теперь ясно. С их-то с Серёжей постоянными мигренями, теплая и ласковая рука Олега просто спасение. — Ну, чего ты? Отогрелся? Птиц сконцентрирован как никогда, и сейчас четко улавливает нежные нотки в глухом прокуренном голосе Олега. Он часто интересуется состоянием Птица, но эти вопросы почти всегда адресованы конкретно его здоровью. Их здоровью. Сейчас Олег спрашивает именно про эмоции. Про моральное состояние. И это, конечно, подкупает. — Я обычно так, для театральности все эти вопли и скандалы разгоняю, — неожиданный сеанс откровения? Мило, — Редко злюсь так сильно. Просто и тебя хочется побесить, ты до жути горячий, когда заводишься, — осекается. Ну не время сейчас про это разговаривать. Еще будет, а сейчас явно происходит что-то гораздо глубже и хрупче, чем их яростные перепихоны. Меня не бесит почти, когда ты скандалишь, я почти всегда вижу, когда это не от ярости. Ну, когда это просто желание выплеснуть эмоции, когда попытка обратить на себя внимания, когда реальный гнев. Я все это вижу, может, не всегда, но достаточно часто. Это ничего, мне нравится это в тебе. Тем более, что ты тоже очень горячий в такие моменты. Олег улыбается, его глаза горят этим шутливым огоньком, когда комплимент не для соблазнения, а просто для поддержки. Птиц давит глупую улыбку. Сейчас невинный флирт ощущается острее, чем поддразнивания горячим дыханием около губ или похотливые взгляды перед ширинкой. — Главное, чтобы это все не заходило дальше невинного спектакля. Иногда мне кажется, что мы очень сильно переходим черту. Слишком сильно. Я бы, наверное, хотел общаться с тобой и иначе тоже. Заботиться, поддерживать, — размышляет Волков. Птица смаргивает внезапно защипавшую глаза влагу. Ладонь Олега проходится по волосам, накрывает ухо, действует успокаивающей тяжестью. Но что-то в сказанном царапает слух, и он аж выпрямляется, опираясь на локоть, чтобы Волкову в глаза заглянуть серьезно: — Олег. Давай не будем путаться, а тем более врать — на честный разговор вроде настраивались. Ты не хочешь заботиться обо мне. Это выходит наружу как-то чересчур тонко, жалобно, ему даже отдышаться приходится перед тем, как продолжить. Но Птица все хмурится, продолжает, говорит тихо, через силу. Будто тронь его сейчас — и отпрянет, ожидая удара или чего похуже. — Ты не хочешь поддерживать меня. Ты все это чувствуешь к Сереже. И мне— мне жаль, что с тобой сейчас не он, но я не могу просто лежать и выслушивать все это, зная, что это неправда. Возможно, он никогда и не появится. Возможно, Птиц испортил все настолько, что бедный Серёжа пропал навсегда. Мысль о том, что сдать назад нет возможности, пугает невообразимо. Теперь только он ответственный за их судьбу. Птиц щетинится и снова замыкается в себе. Он хмурит брови, кусает истерзанные губы и давит зарождающуюся истерику на корню. Ему либо бежать и скулить в подушку у себя, либо держаться. — Но это даже не поддается никакой логике. Я... Да, очень многое меня связывало с Сережей, но ты же помнишь. Он не появлялся уже очень давно, я не уверен, что он вообще появится, что он остался. Тебе лучше это знать. Но даже если так, не должен ли я тогда ненавидеть тебя за это все? — Волков сцепляет свои ладони в замок. — Ну, за то, что ты фактически занял его место, а? Но ты видишь, что даже несмотря на те собития в Питере, я здесь. Я не занимаюсь сексом с кем попало, Птиц, даже очень страстным и со всеми вытекающими. И еще... Я не считаю, что ты занял его место. Ты появился в жестоких обстоятельствах, ты очень много перенес, ты заслуживаешь быть здесь. Потому что ты живой, ты индивидуадьный. Мне понадобилось время, чтобы тебя понять, я понял не до конца, но хочу понимать и дальше. Это точно какая-то злая и мерзкая шутка. Птиц дёргается, как от пощечины. Зачем он врёт? Зачем внушает неправду, если они оба знают, что Птица никогда не будет достаточно хорош, чтобы встать хотя бы в один ряд с Сергеем. Олег всегда будет выбирать его. Он любовь всей его жизни и друг детства. Это аксиома. — Ты врешь, — выплевывает Птица, чувствуя, как все внутри ощеривается зубами и лезвиями, как по привычному маршруту кровь ударяет в голову, заставляя сердце начать колотиться быстрее и быстрее, до монотонного стука в ушах. Но выплевывает с непривычным надрывом. Почти с испугом. — Ты врешь, Волков, и сам себя обманываешь, и я... я... — воздух в легких будто заканчивается на жалобном всхлипе, и дальнейшая речь едва членораздельна. Птиц обрывает сам себя, не доводит мысли до конца. — А я-то думал, что ты... что я в тебя... Господи, какой идиот! Ты просто врешь! — Птенчик, ты же совсем не глупый мальчик, — Олег и сам не умеет долго и убедительно говорить о чувствах. Раньше ему верили. Теперь все куда сложнее. Птица, кажется, понимает и это. — Есть ли хоть какая-то выгода от того, что я тебе вру? Волков хочет поддаться вперед и сокрыть Птицу в своих объятиях. Но тактично смотрит и только. Не уходит, но и не двигается вперед. — Если бы я хотел сбежать, сбежал бы давно. Если бы я хотел, чтобы ты освободил Сережу, я бы никогда такого не сказал, потому что это даже не логично. Зачем тебе уходить, если забота предназначается тебе, а не ему? Олег еще какое-то время медлит, а потом тянет руку навстречу. — Почему ты не веришь, что в тебе есть что-то прекрасное? Может, твои принципы и не так чисты, но и я не святой. Фраза выбивает из колеи. Олег смотрит так проникновенно, так искренне и с непониманием, что Птица ловит себя на мысли, что он правда верит. Ему не хочется верить. Ему хочется сбежать. На глаза напрашивается злая влага. Стоит ли говорить, что раньше он ни от кого не слышал таких слов? Стоит ли говорить, что эти слова пронзают в самое сердце? — Потому что во мне нет ничего хорошего, — шипит Птица, сотрясаясь от распирающего изнутри чувства фальши. Он не может сказать, исходит эта фальшь от Олега или от него самого. — Это кто тебе такое сказал? Он как в голове тишина. Несколько минут перепираний не заканчиваются успехом. Птиц приходит в себя, когда рыдает на плече Волкова от переполняющих душу противоречий и что-то неразборчиво шепчет. — Я всегда... Я все для него... я пытался нас защитить, я... Да, может, жестоко, но... — Я знаю, Птенчик, я знаю, — над ухом вкрадчивый и спокойный голос, в волосах всё те же мягкие подушечки пальцев с чуть загрубевшими мозолями, а междуу лопаток сильная ладонь. Похоже на сказку, и Птиц даже порывается ущипнуть себя. Но морок не рассеивается: реальность. — Но тебе больше не нужно защищаться самому. Я здесь. Я сделаю всё, чтобы ты был в безопасности.

Он — четверг. Он — 16.00.

С того самого вечера всё стало проще. Теперь, возвращаясь домой после абсолютно крышесносных скандалов, Птица успокаивался и отогревался в утешающих объятиях Олега, доверительно клал голову на плечо и только иногда шипел что-нибудь язвительное. Не на Олега, на раздражающих людишек. Мальвина еще долго обиженно уходил из гостиной, когда их разговоры с Волковым бесцеремонно прерывались рыжим ураганом, который демонстративно падал на колени и махал ручкой. Гуляй, теперь вечера Олега всецело принадлежат моей персоне. Секс не становится хуже. Птиц делает неожиданное для себя открытие, когда понимает, как многое можно испытать, когда к тебе нежно и с обожанием. Тем не менее они всё также неконтролируемо трахаются на каждой поверхности, достают наемников своец громкостью, а еще, кажется, выглядят абсолютно счастливыми.

Олег ощущается как свобода, как дом. Как способность всерьез и надолго любить.

Через месяц они всё-таки выбираются в Венецию. Мальвина, к его глубочацшему сожалению, едет вместе с ними и терпит влюбленную парочку еще и там. Одним прекрасным вечером, когда Волков по собственной инициативе организует им свидание, с уст срывается заветное: — Волков, такой ты романтик, бесишь. Не любил бы, скинул давно в воду. Птиц ощущает кожей, как Серёжа внутри впервые за долгое время одобрительно кивает и исчезает. Навсегда.

Бесконечно любить.