raw

не удивительно, но он проснулся уже когда было поздно. поздно было бы проснуться в любой момент этого дня – и на дождевой мокрой улице в час ночи, и в багажнике машины в два, и на складском помещении в три, но пришел в себя он в четыре – и отсчитал четыре коротких удара плоского живот об его задницу, до того как смог промычать что-то, от чего его рот заболел изнутри. он только почувствовал как слишком тяжелая ладонь потянула его за волосы на загривке, так чтоб башка откинулась чуть назад, и чужие губы выдохнули горячее облако, обжигая его обмороженную щеку. – я не думал, что ты очнешься. тоджи не знал, испытал ли он хоть что-то от этих слов, все его эмоции были либо отсутвующими, либо замыленными, спустя пару минут после пробуждения он мог себя ассоциировать только с котенком, упирающимся в препятствие. физическое он чувствовал чуть получше – но это не касалось нижней части тела. мысль пришла в его немой мозг слишком холодно и отстраненно – сломанный позвоночник? но он пошевелил пальцами на ноге и все было хорошо. рука в чёрном рукаве плотного худи потянулась через его голову, чтоб подобрать шприц с блюдца. растянутой секунды, неправильно воспринимаемой расколотым в стеклянную пыль сознанием, вполне себе хватило, чтобы чужие (мягкая кожа) пальцы раздвинули его веки и иголка проникла в глазное яблоко. это было так быстро, что вообще не больно. обзор помутнел, но тоджи не ослеп – игла не попала в кристаллик. тоджи не понимал, не понимал и еще раз не понимал, но в его теле не было сопротивления, в его мозге тоже, и он не сразу, ой как не сразу понял, что все это время его что ни на есть /ебут/. и это тоже было воспринято как побочка происходящего – перед тем как он вновь растворился в отрубе полностью. тогда годжо снова приподнял его за патлы – шея была абсолютно вся в черно-багровых пятнышках, следах от ладони и гематомах – и в этот раз годжо понадеялся не на скорую смерть своей жертвы от тромба и конской дозы транков – он надеялся, что тоджи очнется с ебейшей болью, часов через тридцать шесть. такую хуйню нужно было бы проводить раза три как минимум, перед тем, как тоджи начал ждать бы его с нетерпением с новой дозой в его ладошке – и годжо закатил глаза. тренировать всяких тварей было утомительнее и скучнее, чем, конечно, играться с ними. он вытащил свой член из расстраханной дырки в которую уже пару раз спустил, а теперь просто перемешивал в ней кончу полумягким и очень ноющим членом и грел его внутри еле теплого тела. он раздвинул тоджи – припухший и слишком растянутый, на грани с точкой, где это казалось бы неестественны и пролапсированным. тоджи поддался его пальцам очень легко – и годжо надолго уставился, как струйка мутной спермы течет по смуглой ноге в жестких волосах. у него потекла слюна. он нагнулся поближе и забрал в рот часть рефлекторно дрожащей ляжки, распробовал на ней соленый пот и вкус своей кончи, налипшей к волосам, закатил глаза от того, что почувствовал тяжелые, твердые, литые мышцы через грубую кожу и прикусил сильнее – пока не почувствовал, как в его рот начала капать кровь – иу. его затошнило. он вставил член обратно и лег на тоджи сверху, лапая и сжимая его жилистую и большую шею, завороженный замедленной пульсацией артерий и крепкостью его мяса. выдержала бы веревка, если бы годжо подвесил его куда-то? как бы искали тоджи – как бы его нашли, в опошленном лесу самоубийц, на распиаренном дереве кусуноки в вельветовым мху, возможно уже чуть потерявшим свое обличие, но узнаваемым по одежде и днк. годжо почувствовал, как кровь опять приливает к члену. интересно, что гето чувствовала тогда? он даже не знал, обернулась ли она, услышав какой-то шорох – предупреждающий, но не способный ее уберечь от пули. и кому она нахуй была нужна? разве что обезумевшей фанатке или – о да, самый правдоподобный вариант – семье годжо, которая хотела, чтобы сатору взял в жены другую бабу. годжо посмотрел на сальный затылок этого человека и думал – вау. что за ебаное животное, нажавшее на курок при виде молодой, маленькой, хрупкой девушки. «ебаное животное?» годжо опять достал член, стряхнул с него липкое – он хотел ссать, но мочиться на тело было бы слишком пошло, он просто пнул ногой тоджи по лицу и несколько раз наступил на голову с нажимом – лишь представляя, как она лопнет, будто перезревший фрукт. он ударил тоджи мыском кроссовок по уху и наступил на шею, он пиздил его по боковым частям лица ногами, пока не понял, что делает это сдержанно – все еще не намереваясь убить – и тогда он подхватил его за воротник черной футболки в холодном поту – его пальцы очень давно не касались чего-то настолько синтетического – и перевернул тоджи кверху животом, чтобы сесть ему на еле поднимающуюся из-за приглушенного дыхания грудь – ему нравилось, как член идеально лег между рельефных грудных мышц, но годжо не был пидором. годжо не помнил в принципе, чтобы ему нравился кто-нибудь кроме гето, так что ебать мужика ничем не отличалось от того, чтобы трахнуть другую бабу, которая не /она/. для тоджи, скорее всего, это тоже не было шоком – такая продажная шваль наверняка продавала сраку на одном прилавке с убийствами всех подряд. он представил, как тоджи ебали до этого всякие нищеебы. годжо хотел бы ебать его так же злобно и месить его так же в мясо, потому что у него, в отличие от всех выблядков, была на это причина. годжо смотрел на его лицо и думал, как эта мирская грязь каждую ночь засыпала с таким ебалом, пока лицо гето распадалось на прах в гробу. он ударил его по скуле настолько сильно, что поцарапал собственные костяшки. он пил алкаху, которая либо являлась, либо напоминала собой разбавленный чистый спирт, и терся об тоджи бухой, абсолютно в хламину, месящий его лицо разбитыми кулаками, ломая нос и оставляя ужасные синяки, набухающие под глазами. он уже ни о чем не думал – горячечность в животе сводила его с ума, вены на его члене вздулись настолько сильно, что на это было страшно смотреть. он остановился, потому что понял, что задыхается, и наклонился к тоджи чтобы распробовать его треснувшие губы – кисло-соленые, как и должна ощущаться кровь. его язык был теплым, а рот мокрым. ничего необычного. рот убийцы его любимой и единственной девушки, несостоявшейся будущей матери всех его детей, с которой он должен был встретить старость в семейном поместье в пригороде токио, был таким же ссаным мокрым хуеприемником, как и миллионы других ртов. в этом рту что-то забулькало – и годжо милосердно кое-как перевернул тоджи на бок, чтобы мразь не откинулась раньше времени. перед тем как уйти, он пнул тоджи на прощание ногой по голому торсу, чтобы там остался след от его подошвы.