~

      Сол знает, каково это: терять близких и закапывать их тела. Он помнит, как был на похоронах Алека Томпсона — друга его отца, которого растерзали Сожжённые. Он помнит лицо Эллисон, его однокурсницы, погибшей в первый год в Алфее. Он помнит, как смывал кровь Андреаса со своего меча и каким громким был истошный крик Роуз Харви. Он помнит, как смотрел на «могилу» Фары. Сол не врёт самому себе и не выдумывает несуществующей сентиментальности: он солдат, а каждая очередная смерть трогает всё меньше. Он чёрствый, твердолобый и равнодушный, и он знает, как реагировать на горе.              Он не знает, как реагировать на смерть своего ребёнка.              Пальцы мёртвой хваткой сжимаются на тренировочном шесте, грудь распирает от злости и ненависти. Уборка на складе должна была его отвлечь, но голову выключить не получается. Ладонь разжимается в мимолётном удивлении, когда до его слуха доносится угрожающий треск дерева. Сол смотрит на короткие трещины, разбежавшиеся от места его прикосновения, а мысли всё равно не здесь. Всё равно он думает о несправедливости несправедливого мира, и желчь разъедает его изнутри, а ему уже сдохнуть хочется, потому что другого выхода из этого круговорота просто нет.              — Позволишь дать совет? — Раздаётся откуда–то сбоку, и он на автомате поворачивает голову. На другом конце помещения стоит Марко, вызвавшийся помочь. Сол никак не отвечает, зная, что последует после: молодой специалист на людях никогда не обращается к нему на «ты», а когда обращается, от него уже никуда не денешься. — Ты очень многое сделал для этой школы и для меня в частности.              Он, честно говоря, благодарен за такие слова: злость внутри сменяется раздражением, и теперь он хоть вздохнуть без боли может.              — Это не очень–то похоже на совет, — устало выдаёт Сол и делает несколько шагов к мусорке, чтобы выбросить испорченный инвентарь.              — Для батальона и ребят, которые выпустились из Алфеи полностью, ты навсегда останешься наставником. Серьёзно. Может, мы и болтали часто всякие бредни, но мы перед тобой в долгу, — Марко не прерывается, забивая на сарказм, и без запинок продолжает свою пламенную речь. Звук удара шеста о дно бака становится небольшой помехой, но, когда Сол снова поднимает взгляд, специалист договаривает без неловкости: — А вот ты ни перед нами, ни перед Алфеей — нет.              Брови сами собой опускаются непонимающе, а уверенное лицо Марко кажется несуразным.              — Не понял, — он медленно качает головой, хмурясь.              — Ты ничего не должен нам, Сол, — произносит парень, уже готовясь закончить монолог и вернуться к уборке. — Алфее тоже. Не убивай себя, пытаясь выплатить долг, которого не существует.              Будто и не было никаких туманных фраз, Марко возобновляет чистку мечей. Будто он только что не поселил в сознании Сола эту дурацкую мысль.               ***              Если у тебя умер партнёр, ты вдовец. Если умерли родители — сирота. Как назвать человека, у которого умер ребёнок? Подобные философские вопросы — глупость, инфантилизм, чрезмерная эмоциональность. Для Сола они — «сбой в матрице», потому что за годы солдатской муштры он перестал интересоваться тем, что не входило в его компетенцию. Он не мыслитель, не учёный, не дебильный звездочёт с конусообразной шляпой и кривыми очками. Ему плевать и на мироздание, и на его несправедливость, и на его жестокость.              Ему было плевать, пока этим «непонятным кем–то» не стал он сам.              В школе летом звенящая тишина разносится, а в его голове от этого незамолкающие мысли, из–за которых хочется взять и размозжить череп о ближайшую каменную стену. Ещё хуже от того, что каждая комната, каждый коридор, каждый грёбанный угол — воспоминание. Сол во снах мечтает, чтобы двор, в котором Скай последний раз стоял живым и в котором совсем недавно пронесли его гроб, сгорел. Он почти доходит с этой мечтой до Блум, но в последний раз заставляет себя развернуться. Потому что если дойдёт, не попросит ни о чём, а задушит голыми руками.              У него трясутся руки, когда он ночью из–за бессонницы сидит на кухне. Взгляд падает на бутылку виски на полке, и Сол понимает, что у него теперь даже причин не уйти в запой просто нет. Ему нужно ради кого–то вставать по утрам? Нет, но вопрос даже не такой должен быть. Он вообще хочет жить? Ответ очевиден, поэтому прохладное стекло оказывается в его руке уже в следующее мгновение. Алкоголь даже не саднит горло.              Какое тупое выражение: «Больше не осталось слёз». Разве так бывает? Вряд ли, но никакая ассоциация на ум не приходит, когда в поле зрения оказывается фотография в рамке. Он смотрит на десятилетнего Ская с луком в совсем маленьких руках и на его серьёзное, слишком умное лицо, но хочется не плакать, а вскрыть вены разбитой бутылкой. Потому что это была его вина. Потому что это он сделал из маленького мальчишки воина, всучил меч и устроил войну с самим собой. Потому что, если бы он тогда не дал Скаю этот чёртов лук, Скай не умер бы.              — Встретил Беатрикс сейчас в коридоре. Пошла куда–то на улицу, — отчётливый голос Ривена не пугает нисколько. Сол просто наблюдает за парнем, за тем, как тот садится напротив, как наливает себе в стакан виски. Он даже не помнит, слышал ли открывающуюся дверь. На самом деле, он больше склоняется к тому, что дверь и не отпиралась совсем, что перед ним лишь выдумка его больного, уставшего и умирающего мозга.              Он не знает, молит ли господа о том, чтобы увидеть так Ская, или наоборот страшится этого больше всего на свете. Его «встреча» с Андреасом чуть не принесла ему сердечный приступ, но в этот раз остановке сердца он будет даже рад. С другой стороны, то, что Скай может сказать ему, разрывает его душу преждевременно.              Глядя на Ривена, глотающего виски с ним на пару, мысли обращаются к упомянутой Би.              Сол почти не запоминает никаких разговоров с последнего дня на Тир Нан Оге, и разговоры с Беатрикс — не исключение. Они безусловно общаются: он помнит их встречу и сегодня, и вчера, и позавчера. Проблема в другом: о чём они разговаривают — загадка для него. Он словно запирается в собственной голове, а информация к нему поступает лишь в виде картинок. Самая яркая такая картина: гроб его сына в чёртовой могильной яме и Беатрикс по левую его сторону.              Сол задумывается чуть глубже и усмехается, закашливаясь и давясь. Ривен только проверяет, не задыхается ли он, а потом его взгляд вновь становится отстранённым, каким и является последнее время почти постоянно.              Почему он смеётся? Потому что ему смешно от собственного лицемерия: выходит, Фара с родительскими обязанностями справилась, а он облажался. Он обижался на неё, жалко осуждал её, но в итоге Блум, ради которой всё вообще и затевалось, постепенно приходит в норму. А что с его подопечными? Один вот сидит напротив и становится алкоголиком, потому что у Сола банально нет сил и смелости остановить это. Беатрикс ночами куда–то ходит, потому что он перестаёт видеть её. Муза буквально убила себя, силясь спасти их всех, а Скай…              — Не сиди долго. Я спать, — голос Ривена — снова фон, а на переднем плане только Сол и его сумасшествие.              Хлопка двери опять не слышно, но он видит, что закрывается дверь в комнату Ская.              Он не проронил ни слова, а Ривен даже не пытался до него достучаться. Потому что он действительно был галлюцинацией или потому что видел, что стучаться больше некуда?              Взгляд вновь падает на белокурого мальчишку с луком, и Солу просто хочется, чтобы стрела Ская пронзила его грудь насквозь. Утром, когда уже поднимается солнце, он почти решается разбить бутылку и закончить весь этот бесконечный кошмар.               ***              Позже он, не зная, куда направляется, шагает в сторону тренировочного поля. Солнце печёт, слепя, птицы кричат слишком громко, и Сол мечтает лишь об одном: чтобы вся эта счастливая жизнь загнила и поняла наконец, что без Ская она — ничтожество.              Это понимает пока исключительно он, когда видит на ринге одинокого Брендона, оттачивающего удары. Сол хватается за сердце за каким–то углом, неуклюже и по–старчески усаживаясь прямо на землю, осознавая, что слёзы всё–таки есть. Он не мальчишка, страдающий из–за не сбывшихся планов, но на том ринге сейчас должен быть Скай, и от этого хочется выть. Выть так громко, чтобы сначала заложило уши, потом заболело горло, а потом остановилось это грёбанное сердце. Ему хочется задохнуться в собственных слезах, и его совершенно не волнует, что его кто–то застанет в таком состоянии.              Он готов разрыдаться перед всей школой, перед Розалинд и Андреасом, только бы Скай был жив.               ***              — … Стелла поехала к отцу в Сириус, — говорит Беа, сидящая за одним с ним столом. В столовой школы уже привычная тишина, голос девушки хоть немного, но отвлекает. Но, конечно, ему хватает пары слов, чтобы всё перед ним закружилось.              — Это типа благословение?       — Типа того.              — Извини, я отойду… — сбивчиво шепчет он, вставая и чуть не роняя стул, и спешно движется в сторону выхода на улицу. Краем глаза замечает, как Би прячет лицо в ладонях, но подступающий срыв заполняет все мысли. Он жалок, бросает девочку вновь и вновь, но по–другому не может. Андреас был прав: Сол только убивал Беатрикс своей слабостью.              На мгновение ему кажется, что вместе с его неудержимым кашлем выходит кровь. Маниакально он радуется этому.               ***              Облака перемещаются медленно, почти незаметно. На голубом фоне они видятся ему яркими белыми кляксами, только отчего–то пушистыми. Он присматривается и уже может разглядеть маленькую лошадь, яблоко, чью–то руку, глаз… Небо похоже на полотно искусного художника, и в каком–то мимолётном умиротворении Солу кажется, что он с этим художником знаком. Ему кажется, что когда–то давно они беседовали вместе, а рядышком сидел маленький неугомонный мальчик, толкавший Сола в плечо и пальцем указывавший на облачного льва.              — Ты знаешь, что Самара сначала хотела назвать его Андреасом? — Задаёт он вопрос, отчего–то совсем не заботясь о его странности. Переводит взгляд на Фару.              Она же, резко оборвав свои новости про события в королевском дворце, меняется в лице.              — Сол…              — Мужа хотела порадовать. Андреас постоянно трепался о том, как это по–королевски — называть сына в честь отца, — он даже не колеблется при виде горя на её лице. — А когда у неё начались роды, его даже не была рядом. Вы тогда с Розалинд отправились в Западную крепость, а с ней были мы с Роуз.              — Сол, перестань быть эгоистом! Ты наказываешь меня так?! — Фара практически плачет.              — А когда он появился, сразу назвала его Скаем, — но он не обращает внимания. — Потому что глаза у него были такими, что с Андреасом его связывать просто язык не повернулся.               ***              — Ты специально всё это вытворяешь?!              — Что именно?              — Нет уж ты нормально ответь! Всё это происходит случайно или ты убить себя пытаешься?!              — Может, вы трепаться перестанете и делать что–то будете?! — Зло вскрикивает Беатрикс из дверного проёма, но в голосе слышится истерика. Всё правильно: её лицо блестит от слёз в свете лампы в гостиной.              — Я задал тебе вопрос, Сильва: ты делаешь это намеренно?! — Бен игнорирует крик Би, игнорирует своих детей за своей спиной, игнорирует Ривена, расхаживающего по кухне, и с нажимом снова спрашивает его, с силой сжимая предплечье.              Сол же, в свою очередь, в прострации сначала осматривает полупустую бутылку рядом, лежащую на плитке ванной комнаты, потом свои дрожащие руки, а затем, наконец, заглядывает в глаза лучшего друга. Сильва беспросветно пьян, пьян до того, что в голове нет ничего, кроме белого шума, но всё равно он прекрасно знает, что читается в его взгляде.              Харви сжимает челюсть, кивая самому себе и мысленно получая ответ: «Конечно, намеренно.»               ***              Он едва замечает руки друга на своих плечах, но понимает, что они куда–то идут.              Последняя пара дней проходит, как в тумане. Часы сливаются в один, а ненавистные буквы на могильном камне хочется выжечь. С каждым глотком алкоголь теряет свои магические свойства: он больше не заглушает кошмары, а просто приводит в состояние полной неадекватности. Сол продолжает думать и думать, ядовитые мысли сжимают виски, но он перестаёт осознавать, что происходит вокруг. Он не знает, каким образом он перемещается между кладбищем и собственными апартаментами, не знает, когда успевает переодеваться, не знает, как долго находится в чьей–то компании. Единственное, что он чётко понимает в реальном мире, — это заваленная цветами могила и имя на ней.              Сол никогда не смел называть Ская так. Скай не был его ребёнком, и фамилия эта ему не принадлежала. Самара столько страдала из–за Андреаса только ради этого мальчика, он был исключительно её, а Сол лишь выполнял данную ей клятву. Был просто наставником, никогда не отцом.              Его часто посещают мысли взять и лечь в ту же самую могилу. Сильва так сильно устаёт, что сон о собственной смерти — самый счастливый сон.              — Подпись свою поставь, — произносит у самого уха Харви, и только теперь Сол оглядывается. Они в кабинете Фары и Берри. Он непонимающе глядит на друга. — Ставь, говорю.              С другой стороны, что он кредит на него возьмёт что ли? Коллекторы всё равно из него не выбьют ничего, может, убьют хотя бы.              Он неторопливо подписывается под какой–то запиской, не вчитываясь в расплывающиеся буквы, и снова следует за другом, но уже из кабинета. Теперь Солу немного любопытно происходящее, и он уделяет внимание сменяющим себя коридорам. Они идут куда–то наружу, куда–то к выходу во двор, но он даже не протестует. Ему спешить некуда, а Скай его обязательно подождёт.              Во дворе стоит чёрный джип, а рядом — Беатрикс и Ривен.              — Не буду тебе сейчас ничего говорить, ты не в состоянии. Сам позвоню через пару дней, но на прощание… — останавливаясь посреди тропы, Бен кладёт руку ему на плечо и смотрит несколько секунд прямо в глаза. Сол даже не представляет, что происходит, просто физически не может. — … Не знаю, можно ли быть счастливым теперь, поэтому… Постарайся найти покой, Сол.              Объятия короткие, но знакомые, тёплые.              Харви отстраняется, и зачем–то вопросительно смотрит на подошедшего Ривена. Последний отрицательно качает головой:              — Не поеду. Моё место здесь, как и моя роль, — говорит тихо парень и неожиданно тоже обнимает Сильву. — Я за ним пригляжу. Спасибо за всё.              Он теряется в размышлениях над этими словами. Ривен только что… поблагодарил его? Должно быть, ад начал замерзать. Он даже хочет пошутить над этим, потому что это абсурдно: Рив всегда был парнем закрытыми, колючим, неуклюжим в эмоциональных делах, — одним словом, похожим на Сола. И слышать теперь такие вещи, видеть такие печальные глаза, довольно необычно.              Вдруг перед ним — школьные ворота, в ушах — звук автомобильного мотора, а он сам сидит на переднем пассажирском сидении. Резко поворачивается — за рулём сидит Беатрикс, смотрит вперёд, а на него даже внимания не обращает. Ещё один поворот — в заднее окно виднеются Бен и Ривен, одиноко стоящие у входа в Алфею и отдаляющиеся от них с каждой секундой. В голове наконец–то что–то щёлкает, пробиваясь сквозь похмелье.              — Что за хрень, Беатрикс?! Куда мы едем? — Сол вспоминает кабинет Фары, его подпись, оглядывает задние сидения. В одной из нескольких коробок, набитых какими–то мелочами, виднеется фоторамка: маленький Скай с такими же маленьким луком.              — Может, родителей твоих навестить, может, в Андрос на лето махнём, — натянуто говорит Би, не отрывая взгляда от дороги. — Как пойдёт…              — Что за херню ты несёшь, ты себя–то слышишь?! Останови машину! — Сердце начинает стучать где–то в висках, а из–за частого дыхания кружится голова. Ему мгновенно становится до одури, да искр в глазах страшно. Ворота Алфеи не прекращают отдаляться. — Ты глухая?! Жми на тормоз, ты слышишь меня?!              В панике он хватается за дверную ручку, практически вырывает её, но дверь не отворяется. Секунду он думает, не выхватить ли руль из девичьих ладоней.              — Прекрати вертеться и помолчи! — Беа вспыхивает и бросает на него гневный взгляд. — Скажи спасибо, что у тебя есть, кому вытаскивать твою задницу из дерьма! Я всё утро запихивала твои трусы в чемодан, заткнить и…              — Я никуда не поеду, там Скай.!              — Скай умер, Сол! — из–за громкого голоса Беатрикс звенят стёкла. — Ты должен принять это или…              — Или что? Я сдохну?! Надеюсь, это произойдёт скорее! — Её слова не обескураживают его, наоборот, разрушают внутри него какую–то плотину. Он знает, что начинает истерить и рыдать, но замолчать и прекратить вырывать ручку не может. Со слезами наружу выходят его желания. — Достали корчить понимающие лица и утешать меня! Ты знаешь, что со мной творится?! Нихрена никто из вас не знает: у меня ребёнок умер, понимаешь?! Он научился ходить у меня на глазах, бегать, прыгать! Я его два года переучивал не себя папой называть, а твоего отца на фотокарточке, а полторы недели назад у него сердце встало, понимаешь?! Его нет, понимаешь?! Ская больше нет, и я просто хочу, чтобы этот прогнивший мир перестал существовать, чтобы эта Небула страдала под пытками, хотя и не виновата нихрена, просто хочу сдохнуть! Можешь сделать мне одолжение? Убей меня где–нибудь в лесу и беги подальше! Потому что…              — Хватит, хватит, хватит! Замолчи, заткнись, Сол! — девичий визг заставляет его лихорадочно задышать. Она рыдает из–за его слов, он тоже, и вместе они просто задыхаются в слезах. Он знает, что пугает её, делает ей больно, но ничего из этого уже не имеет смысла. Беатрикс бьёт по рули, кричит и плачет. — Спи, я не знаю, просто молчи и смотри вперёд, но хватит говорить мне всё это! Думаешь, я тут счастливо на педали жму?! Хватит, пожалуйста, просто смирись, что ты больше не директор Алфеи.              Он больше не директор Алфеи, больше не любовь всей жизни Фары Даулинг, больше не наставник половины королевского батальона Солярии, он больше не отец. И ему никогда не стать дедом какой–нибудь Сибил, не умереть спокойно и не найти покой на школьном кладбище.              Он теперь старый солдат, смотрящий на удаляющуюся букву «A» вдалеке, на старых друзей, которые должны были быть друзьями до самой смерти, на потерявшего любовь парня без родителей и на могилу с его фамилией.              Он теперь непонятный кто–то.