Экстра. О пользе воздержания. Часть 4. ЧТО?!

      Особый вид пытки — собрания с раннего утра. Хонджун почти спит на своем стуле, устроив подбородок на груди, и ему плевать на косые взгляды коллег напротив. Поплачьте в отчетах, какой нехороший хирург Ким! Бессовестно посапывает на планерках! Ему было дезинфицировано похуй. Главное, что Сонхва, каким-то чудом записавшийся на это собрание, сидит сложив локти на стол и очень удачно прикрывает от взгляда главврача. Хонджун несколько секунд благодарно пилит нежным взглядом его шею под воротником халата, и крепче стискивает кулаки подмышками, чтобы не погладить его по лопаткам, не дай Боже.       Сонхва собрал волосы. Собственно, он делал так и раньше, но Хонджун стал слишком чувствительным в последнее время, так что этот гладко причесанный затылок выглядит до одури заманчивым. Поэтому Ким ещё не спит полноценно, а слюни пускает.        Сегодня была сороковая годовщина ручного труда, который постепенно сходил на нет. Было грустно, а меланхоличной дрочки Хонджун был не фанат. Так что подумывал устроить поминки своей половой жизни. Удивительно. Позорно. Три года он прекрасно жил один одинешенек и не страдал зудящей жаждой поебаться с Пак Сонхва. Но Пак Сонхва — это Пак Сонхва. Десять поцелуев, одна дрочка и один отсос — и всё, Ким Хонджун сидит на его игле, не буквально конечно.       Сонхва чуть поворачивает голову, чтобы оценить положение своего парня, уставившегося в стол вымораживающим всё живое взглядом. О чём он там думал, что бедная столешница скоро воспламенится? Сонхва вообще был подчеркнуто хорошим в последнее время — работы привалило немало. Он даже фото не делал и унёс коробку игрушек в дальний шкаф. Стратегия называлась «передышка и внезапное нападение». Но нападать на замученного работой Хонджуна было, как отобрать инсулин у диабетика, смерти подобно.       Но прогресс кажется только ускорился, несмотря на отсутствие половых контактов. В хороших отношениях, как в хорошем сексе — не всегда дело в скорости, чаще в качестве и глубине. А качество их отношений перешагнуло критическую отметку — в кармане Сонхва лежал дубликат ключей от квартиры Хонджуна. В Кимовском шкафу уже полеживали несколько его вещей, а ванную заняли косметические средства Сонхва (среди них стояла так и не тронутая упаковка смазки, на которую они оба пялились каждый вечер с одинаково трагичными лицами), и сосались в стаканчике две зубные щетки, а могли бы они…       Сонхва решает не травить душу прекрасными картинками, как всё могло бы быть, уж точно не когда главврач извивается на своем кресле, как глиста на свежем воздухе, пытаясь рассмотреть Хонджуна за его широкими плечами. Зря старался, Сонхва был фанатом качалки в последним дни. Железо, в отличии от Ким Хонджуна, принимало его страсть молчаливо и безропотно.       Сонхва считал себя замужним человеком. Он спасал Хонджуна на собраниях, гладил его вещи, готовил ужин на двоих и спал в его кровати. Ещё бы второй муж присутствовал при этом в поле зрения, но это уже из области фантастики. Спор, абсолютно глупый, не ясно зачем вообще существующий, ему надоел, но награда была слишком сладка, чтобы забить хер и сегодня же вечером уложить Кима на лопатки.       Но сегодня было тем более нереально. Сонхва сдерживает трагичный выдох, улыбаясь плотоядно настырному начальству, и шире расправляет плечи. Пять дней назад Хонджун предупредил, что к нему приедет мама. На неделю. И эту неделю ему придется категорически не отсвечивать и не писать слишком часто своему дорогому недотроге, заверяющему свою мать в нерушимой гетеросексуальности. Хотя, Уён давно распиздел, что госпожа Ким абсолютно уверена, что её младший сын по мальчикам. С этим заблуждением Хонджуна тоже придется поработать, позже, пока так шокировать чувствительного хирурга было нельзя. Дни предстояли тяжелые, хорошо хоть работы привалило нещадно, и времени страдать по оскорблениям будет до неприличия мало.       С собрания они оба выбираются с одинаковым рвением, и молча и не сговариваясь отчаливают в кабинет Хонджуна. Ким усаживается за стол, зевая и медленно моргая. Сонхва садится в углу дивана, со сладкой горечью вспоминая те уже разложившиеся минуты, когда на этом самом месте Ким наставил ему кучу засосов на груди. Что ж, они уже сошли. Деньги за выигрыш они проели, а Уён умотал в отпуск вместе с Саном и слал неприличное количество фотографий. Счастливый ублюдок, целующийся с мужиком на фоне статуи Свободы. Сонхва сосался в последний раз только с кружкой кофе на завтрак.       — Хочу рыбу, — говорит Сонхва, сверля взглядом своего недосягаемого печального соблазнителя.       Хонджун вздрагивает и отодвигается подальше к окну, видимо услышав только «хочу» и забыв, что между ними сейчас около полутора метров. Сонхва ухмыляется без запала, Хонджун же, прокашлявшись до хрипа, тянется к телефону.       — Суши или стейк?       Сонхва откровенно в ахуе. Нет, они определенно продвинулись дальше некуда, если Ким без споров полез организовывать ему еду прямо сейчас.       — Я л… — Сонхва прикусывает язык, решив идти по накатанной, — хочу тебя. На этом столе и прямо сейчас, — и даже не спиздел.       Хонджун жахает телефоном об столешницу, свистящим шепотом проклянув все органы Сонхва до единого и длинного конца. Припомнив какую именно длину имел честь подержать во рту больше сорока дней назад, он совсем скисает.       — Вышел отсюда нахуй, — выходит как-то без души и задора.       Сонхва только шире улыбается (когда-нибудь, не через слишком долгое время, каждое «пошел нахуй» будет использовано по прямому назначению и посылу) и примирительно играет бровями. Надо же поддерживать огонь под их спекающимися от недотраха отношениями.       — Стейк.       Хонджун кивает, агрессивно избивая айфон пальцами и бросая на своего парня предупреждающие взгляды. Будто бы Сонхва сейчас оторвет свою шикарную задницу от дивана и пересядет поближе. Нос к носу например.       — Твоя мама во сколько приедет? — Сонхва непринужденно облокачивается о спинку дивана и усаживается поудобнее, подогнув ногу под себя. Даже не выебывается, подставляя выгодные ракурсы, просто сидит. Он бы познакомился с госпожой Ким Юрим, судя по Хонджуну, она должна быть максимально приятным человеком. Но под угрозой лишения совместных ужинов, как паинька будет сидеть в своей квартире и добираться на работу сам.       — Ммм, она уже приехала.       Сонхва замирает, чувствуя тоненькую ниточку, которая удерживает это утро на отметке приемлемо. Дальше только полный пиздец.       — Ты же убрал смазку с раковины? — как можно аккуратнее спрашивает Сонхва, потому что в шесть тридцать утра она прекрасно подпирала кран. И он был свято уверен, что дотошный Хонджун, зашедший в ванную следующим, точно спрячет её подальше. От лица Хонджуна отливает вся кровь, что гораздо красноречивее непечатных выражений вылетевших из его сексуального рта.       — Какого хуя она там делает?!       — Ты её туда поставил, — Сонхва видит, как панически бьется венка на виске Кима. Изначально тюбик в лаконичной упаковке лежал прямо на тумбочке у кровати, чтобы каждый вечер напоминать Хонджуну, чего он лишался по собственной вине. Но спустя всего одну ночь, он был утилизирован в ванную комнату. Чтобы однажды быть перепутанным с зубной пастой, а не быть использованным по назначению.       — Что ты нервничаешь? Она должно быть в курсе, что её взрослый сын живет половой жизнью, — Сонхва старался, но, судя по бегущей строке матов на лбу Хонджуна, безуспешно. Больше, чем слово смазка, на упаковке было написано АНАЛЬНАЯ, видимо, чтобы со всех углов сексшопа было видно, и в темноте, и по пьяни. Но мало ли у кого какие пристрастия, верно?       — Ты не помогаешь, — Хонджун кладет телефон экраном вниз, пока его тяжелый взгляд скользит по ногам Сонхва. Как же остопиздело ему знать, наглядно и до каждой маленькой складочки кожи под коленом, как именно выглядят эти ноги без одежды, в чулках, в носках и во всех возможных положениях, но потрогать их всего один раз! Он уже почти забыл какова его кожа на ощупь! Может это всё сон?       — А ты не трахаешь меня, — хочет сказать Сонхва, но только миленько улыбается, спрашивая, когда привезут его стейк.       — Ты говорил, она прекрасная женщина. Вряд ли будет стыдить тебя за смазку на раковине, тем более запечатанную.       Хонджун долгим взглядом смотрит, как палец Сонхва чертит круги на подлокотнике дивана. Ноготь легонько цепляется за обивку и делает царапающее движение. Внезапное тепло обжигает щеки Кима, так что он срочно откашливается и с трудом переводит взгляд в невинное лицо Сонхва. Слишком невинное, чтобы это было случайностью.       — Ну, не перепутает же она ее с зубной пастой, — продолжает Сонхва, хлопая теперь всей ладонью по подлокотнику и тут же сжимая в пальцах обивку до скрипа.       Хонджун возмущенно задыхается, конечно от предположения, а не потому что шлепок наводил на какие-то странные мысли. Например, что его собственная задница в этой руке смотрелась бы намного лучше и ощущалась в сто раз приятнее, чем этот кожзам-везунчик.       — Надо же было так проебаться, зачем ты вообще это принес, — говорит Хонджун сдавлено, решив сделать занятой вид и пощелкать мышкой по пустому экрану. Он занят. А Сонхва бы стоило прекратить так вызывающе себя вести. И смотреть так, будто одними глазами можно провести наглядную демонстрацию зачем и как именно он планировал эту смазку применять.       — Ты поешь со мной? Раз уж мы теперь долго не увидимся, — Сонхва давит на жалость, прибавляет печали в голосе, натуральной между прочим.       Хонджун открывает рот, чтобы высказать всё, что он думает о всё ещё продолжающихся обедах Сонхва и Юнхо, и наконец-то свершить эту давно тлеющую месть, но закрывает губешки. У него тут работа над отношениями полным неебическим ходом, так что он сдерживает весь яд, что успел накопить и просто соглашается (Мама дорогая, твой сын почти подкаблучник). Сонхва сияет так, что глаза слепит. А потом шлет воздушный поцелуй.       — Иди сюда и повтори нормально! — Хонджуну хочется завопить так на всю больницу, но, увы и ах, и это приходится проглотить.       

***

      План, как и всё, что делал Хонджун по его мнению, был идеален. Казалось, он предусмотрел всё: убедил Сонхва держаться подальше, убедил себя не скучать по нему слишком сильно, определенно не давал матери повода подумать, что у него есть личная жизнь, убедил Уёна взять отпуск именно на эти числа, чтобы не путался под ногами и не пиздел маме всякие намеки. Но. Всегда было чертово «но». Сначала смазка (АНАЛЬНАЯ С ЭФФЕКТОМ ОХЛАЖДЕНИЯ), которую мама, судя по её хитрым глазам, всё-таки заметила. Потом её короткая ревизия холодильника на тему «чем же питается сыночка», где тихонько стояли в контейнерах закуски и вчерашний ужин, и слишком многозначительный взгляд — мол, я знаю, что эта еда не покупная, а ты, сынок, готовишь как уебище.       — И когда ты нас официально представишь? — спрашивает она, когда они оба заперты в движущейся машине, после закупки на рынке морепродуктов. Побаловать мать в её редкие приезды в Сеул было святым делом. И вечер шел отлично, до этого момента.       — С кем? — Хонджун мысленно аплодирует сам себе, от того что даже не дрогнул. Хотя получил как минимум сердечный приступ.       — С твоим, хм, партнером.       — У меня никого нет, — отрубает, сворачивая к гипермаркету, чтобы взять маминого любимого вина. Может, тогда она увлечется выпивкой и прекратит нести чушь.       — Врать матери! Я тебя не так воспитывала. Сынок, у тебя в квартире чужие вещи и домашнее кимчи.       Это полное фиаско.       — Мои вещи, — фыркает Хонджун. Он умрет сражаясь, — еда из магазина домашней кухни.       — Пизди больше, — она натурально смеется с него, легкомысленно отбрасывая ремень безопасности, — я знаю тебя как облупленного. Всё серьезно, если ты отрицаешь.       — Это просто интрижка, — за что Хонджуну всё это, — ничего серьезного.       Пара часов рукоблудия и только.       — И как зовут твою интрижку?       — Фу, сотри эту улыбку счастья! — Хонджун открывает перед матерью двери. Смена тактики, пусть решит, что он забавляется с женщиной.       — Ну! — и прикрикивает ещё как в детстве, властная женщина.       — Сонхва, — блядь. Как только имя слетело с губ, это уже не казалось Хонджуну хорошей идеей. Первое правило хорошей лжи — говори правду, но не договаривай. Но вот так сказать его имя было…смущающее. Фу, бля. И всё же спасибо людям за унисекс имена. Хонджун чувствует жгучий румянец на собственных щеках, когда мама победно смеется, и тащит его в отдел алкогольной продукции, отметить конец его одиночества.       — Дай угадаю, она медсестра или доктор? Ты же живешь на работе.       — Да, она врач, — убейте кто-нибудь Хонджуна, — и давай сменим тему, как там твои орхидеи?       — Прекрасно живут. Сколько ей лет?       — Немного старше.       — Тебе всегда нравились нуны, — она знающе покивала, пробегаясь пальцами по этикеткам вина.       Гадство. Святые столпы медицины, Хонджун чувствовал, что закопал сам себя на веки вечные. Мама определено поделится этими прекрасными новостями с мамой Уёна, а тот будет ржать как припадочный до конца жизни. Хонджун руку ставил на отсечение, как только узнает, засранец побежит звать Сонхва нуной. А тот будет непонимающе хлопать своими прекрасными ресницами, и улыбнется так….Стоп. Какова вероятность в этой проклятой вселенной, что в полночь в десяти километрах от квартиры, прямо у полки винного отдела из всего гипермаркета они должны были встретить именно Пак, мать его, Сонхва? Тот стоял боком, придирчиво выбирая чем залить горе разлуки, и определено их пока не видел. Либо хорошо делал вид. И боже, Хонджун совершенно не потек прямо у белого полусухого от того, как шикарно тот смотрелся с этой бутылкой в руке, да ещё и с собранными волосами. Не время дрочить на светлый профиль, Хонджун нужно было собраться и валить.       — Не пялься, а то мама заметит! — вопит истеричная часть Хонджуна, все остальные именно что пялятся. Они не виделись всего-то три часа, где же справедливость? Так что Хонджун хватает первое попавшееся вино, и почти успевает развернуть мать в противоположную от Сонхва сторону.       — Это не доктор ли Пак? — госпожа Ким вырывается из рук пришибленного Хонджуна, слегка кивая в сторону красавчика в паре метров от себя. Хонджун отдает богу душу вместе со всеми кредитами, когда видит, как сжались пальцы Сонхва на бутылке — он определено их услышал. И (опустив похвалу того, как профессионально Пак делает вид глухого на оба уха незнакомца) какого хера его мать знает Сонхва в лицо?! Что тут вообще происходило?!       — Кто? — Хонджун косит под идиота и смотрит куда угодно, но не на доктора Пака. Господи, помилуй! Хонджун обещает быть прилежным мальчиком-зайчиком до конца всей жизни, только бы ему сейчас послышалось.       — Доктор Пак из твоей больницы, — как идиоту сообщает мама, пока Хонджун холодеет, как конечности трупа в морге, — Уён про него много рассказывал и фото показывал. Говорил, вы друзья.       Пиздец Уёну, умудрившемуся всё испортить даже не присутствуя, думает Хонджун, делая максимально расслабленное лицо и якобы присматриваясь к Сонхва лучше, мол, простите грешного не признал без халата. Хотя прямо в эту минуту, отбросив весь юмор, он чувствовал как немеет от ужаса. Не могло сейчас все обернуться вот так.       — Н-не думаю.       Он заикался, как дитя. И мама определено это заметила.       — Вы поругались? — она вздергивает бровь, но, к счастью, не бежит к Сонхва с расспросами. А пилит Хонджуна сочувствующим взглядом.       — Мы не друзья, только коллеги. Не в тех отношениях, чтобы общаться после работы.       Хонджун пиздит как дышит (вовсе не дышит прямо сейчас), посылая Сонхва невербальный крик свалить с глаз долой. Да он отсосет ему вне спора, если тот прямо сейчас успеет удрать, пока его матери не взбрело в голову помирить их. И тот будто бы даже слышит его истеричный ментальный писк. Берет какую-то бутылку и шустренько разворачивается к кассам.       Был ли Хонджун во всей своей жизни счастливее, чем в этот прекрасный короткий момент? Нет, и его мать слишком резво бросается за уходящим Сонхва, молниеносно перехватывая за рукав, и он не успевает ее остановить.       — Доктор Пак! Доктор, подождите!       У Хонджуна коллапс вселенной. Разрыв аневризмы и дикое желание исчезнуть из мира навсегда. Но рука его матери уже лежит на предплечье крайне удивленного Сонхва, прижимающего вино к груди с почти натуральным испугом. Почти. Сука определенно наслаждается моментом. Он смотрит на его мать с вежливым интересом, а потом кидает взгляд на Хонджуна. В этих глазах черти пляшут и орут: я не при делах, чистая случайность, и я ей воспользуюсь. И что ты будешь с этим делать?       — Мама! — Хонджун хватает мать, как некультурный, и отталкивает от Сонхва подальше, строя самое постное лицо из возможных, — нельзя так хватать чужих людей. Доктор Пак, прошу прощения.       — Кхм, добрый вечер, — он видит как дрожат уголки губ Сонхва.       Хонджун делает страшные глаза над макушкой женщины, что родила его только чтобы вот так позорить при каждом удобном случае.       — Чем-то могу помочь? — Сонхва чуть склоняет голову, улыбаясь своей лучшей улыбкой практикующего патологоанатома — стерильно вежливо.       Возможно, им повезет.       — О, нет-нет, хотела только сказать спасибо, что так заботитесь о моем сыне! — она хлопает Сонхва по руке самым материнским жестом из возможных. Хонджун буквально видит, как трескается лицо Сонхва от таких заявлений.       «Ты сказал, она обо мне не знает?»       «Уён. Просто отрицай и уходи.»       Хонджун правда не вынесет, если сейчас Сонхва сделает хоть что-то способное их скомпрометировать. В нём, как в наивном мальчуганчике, всё ещё жила крохотная надежда, что она не сложит два и два, или Уён не распространялся об имени или возрасте его друга. Он быстрее бросит Сонхва и самоубьется, чем позволит своей семье узнать о его ненормальных наклонностях. И, видимо, это очень явно написано в его глазах.       — Совершенно не за что, — Сонхва потихоньку тащит свою руку из нежной хватки, и его улыбка становится до ужаса натянутой, а взгляд, брошенный на Хонджуна максимально заметно, говорит о том, в каком он недоумении и замешательстве.       — Собираетесь выпить вина? — госпожа Ким дружелюбно указывает на его бутылку и потрясает своей, — у нас есть свежие крабы и сашими, может присоединитесь к нам с сыном? У него не так много друзей, очень рада встретить хоть одного лично.       — Через мой труп, — шипит Хонджун, застыв под двумя шокированными взглядами, — что? Мы не друзья. И я не собираюсь это менять.       — Не обращайте внимания на его грубость, доктор Пак, — в глазах матери полное разочарование, — он просто смущается.       — Я знаю.       Хонджун готов убить Сонхва и отсидеть пожизненное. А лучше себя. Разбить свою тупую голову об ближайшую полку. И какое ещё, мать его, знаю?!       — Очень стыдно признаться, но как я могу к вам обращаться, доктор Пак? Уён был крайне уважителен, когда говорил о вас.       — О, а ваш сын обо мне молчал? — Сонхва посмеивается и слегка наклоняется, собираясь представиться как положено, — Пак Со.!       Никто не может обвинить Хонджуна. Он запаниковал! Иначе объяснить, зачем он швырнул в Сонхва первые попавшиеся под руку бутылки нельзя. Одна из них сразу летит на пол, а вот вторая прямо в плечо, чудом не задев голову.       — Да господи блять боже! Доктор Пак кусок говна, который я терпеть не могу! Каждый день в больнице похож на ад из-за него! Так что хватит любезничать, мы уходим! — орет он под звон стекла и брызги красного вина, — сам за это заплатишь, — шипит он остолбеневшему Сонхва, тыкая в осколки и утаскивая мать на кассы.       — Пиздец как смешно и в стиле Уёна, назвать моим другом человека, которого я на дух не переношу, — Хонджун не может остановиться, его буквально трясет от всего, что успело произойти. Сонхва поймет, что выбора не было. Сам виноват, что попался под руку, к тому же.       Мама молчит всю дорогу домой, видимо прекрасно поняв, что Хонджун буквально готов взорваться от каждого неловкого слова. Домой они добираются в напряженной тишине, и чем ближе к квартире, тем более паршиво чувствует себя Хонджун. Он видел, пока расплачивался, как Сонхва подбирал осколки с пола, окруженный сразу тремя сотрудниками магазина. Наверное, они знатно, накидали ему за воротник за такой вандализм. Что-то похожее на совесть жрало изнутри. Хонджун обещает себе завтра же заплатить Сонхва за все разбитое, и на этом немного успокаивается.       Не могло же быть ещё хуже, верно? Он и так опять нагрубил Сонхва и опять выставил себя истеричкой перед матерью.       Оказывается, могло.       — Сынок, — мама ставит перед ним бокал вина, пока он пилит столик и сашими пустым взглядом. Присаживается аккуратно рядом, и Хонджуну становится совсем паршиво от своей вспышки. Он мог бы разобраться со всем по-другому, но как обычно наделал странных поступков.       — Прости за это, — Хонджун вздыхает, поддаваясь на её призыв наклониться ближе, — мы не ладим. Совсем. Скорее он презирает и ненавидит меня. А я его.       Мама вздыхает как-то слишком решительно, прежде чем посмотреть прямо в глаза с ужасающим коктейлем сочувствия и воинственности.       — Этот доктор Пак, — медленно осторожно произносит она, смотря прямо в глаза сына, — может ли быть, что он…гомофоб?       — Что…? Погоди, мам…       — Если он изводит тебя из-за ориентации, то он мелочный, узколобый, ущемленный за яички мудак, и мне стоило выцарапать ему глаза, а не любезничать! Прости что подумала, что вы друзья.       — Чего?!