Часть первая и последняя

I       С первого дня в лагере они завели свою маленькую традицию. За полчаса, а иногда за час до подъема они поднимались и сбегали из ветхого корпуса на берег речки. Олег оправдывался тем, что просто хочет покурить, а днём его могли запросто поймать, но Серёжа то знал, что на самом деле это было единственное время, которое они могли посвятить друг другу и провести наедине.       На берегу реки в такую рань всегда было прохладно, стоял туман и от того по коже бежали мурашки. Разумовский, несмотря на то, что был тем ещё мерзляком, никогда не брал с собой верхнюю одежду или даже кофту, да и Волков никогда не напоминал ему, зная, что всё равно на том же берегу поделится с другом своей ветровкой. Олег не спрашивал, холодно ли ему, ведь всегда получал отрицательный ответ, хотя видел как на голых предплечьях выступают крупные мурашки, а тонкие губы синеют, поэтому молча снимал с себя прокуренную тонкую куртку и накрывал ей плечи Разумовского.       Волков курил только первые пять минут, особо не растягивая время между затяжками, будто и не за этим он сюда пришёл, а всё остальное время его рецепторы цеплял запах рыжих волос на худых плечах, спрятанных за его курткой. Желание закуривать снова как-то пропадало и было у Олега подозрение, что это было потому что рядом был куда более сильный наркотик. II       Мальчишки бодро отбивали воланчик ракетками для бадминтона, который летал над натянутой сеткой, не думая приземляться на прорезиненную дорожку. Дети бегали по спортплощадке, гоняя мячик и звонко крича что-то неразборчивое. Вожатые громко начитывали нотации о безопасности под палящим солнцем, заставляя всех присутствующих надеть головные уборы.       Разумовский не видел всего происходящего в десятке метров от него, он слышал. Их с Волковым пристанище весьма располагало к этому и удачно прятало от посторонних глаз. Двое негодников, отлынивающих от обязательной развлекательной программы, прятались на крыше небольшого сарайчика с хозяйственными принадлежностями. В тёмном и весьма пыльном пространстве было тесно из-за груды хлама, которую стаскивали сюда все долгие годы работы лагеря. Чего тут только не было: и старый сервант с оторванными дверцами, и стул из столовой с погнутыми ножками, и старые советские плакаты. В том числе на полу валялся пыльный скрипучий матрац, угол которого был залит эмалью, что делало его непригодным для сна в корпусе. Но это застывшее пятно не волновало ни Сергея, ни Волкова, ведь оно не мешало им вполне удобно улечься на нём вдвоём, закинув друг на друга конечности.       Сквозь щели в досках на них падали скупые солнечные лучи, являясь единственным источником света. Так и лёжа в полутьме с закрытыми глазами, мальчики молчали. Им не нужны были слова для того, чтобы выразить всё, что было в голове, потому что рука Разумовского по-хозяйски улеглась на крепкий торс Олега, забравшись под футболку, а Волков скромно сжимал талию своего друга.       Горящие щёки, которые можно было разглядеть даже в такой темноте, нещадно сдавали обоих, но язык никак не поворачивался, чтобы хоть как-то прокомментировать такие очевидные вещи. Очевидно, что только что они исцеловали губы друг другу и теперь не решались даже глаз поднять, так и оставшись лежать в объятиях. III       Серёжа чувствовал, что это похороны их детства и юности. Пускай Олегу было всего семнадцать, а Серёже на год меньше, закрытие смены в лагере чувствовалось как-то по-особенному. Сидя в кругу вокруг костра, Разумовский то и дело замечал на глазах у детей слёзы. Успев сблизиться за такое небольшое время, они прильнули друг к другу, боясь отпускать сжатые руки. Их футболки были исписаны контактными номерами, именами самых близких друзей, адресами и индексами. Они боялись расставаться, зная, что это была их последняя смена.       Только Сергей боялся не того, что расстанется со своим самым близким человеком с окончанием лагерных деньков, ведь они приехали и уедут вместе. Боялся он лишь того, что время было настолько быстротечно. Они с Волковым росли плечом к плечу и замечать как лицо близкого друга становилось взрослее, выразительнее, было до ужаса волнительно. Сначала закончилась смена в лагере, потом закончится школа, начнётся взрослая жизнь, полная неприятных сюрпризов и трудностей. Смогут ли они быть настолько же близкими, как раньше? Смогут ли сохранить чувства, зародившиеся в юных сердцах? Смогут ли остаться рядом?       Разумовский прикусил губу, чувствуя как внутри всё трепещет от тяжёлых мыслей, а сердце начинает болезненно ныть при мысли о том, что всё может закончиться. Будто предчувствуя беспокойство друга, Олег обернулся к нему и вопросительно заглянул в чужие голубые глаза, сравнимые только с глубоким озером в знойную жару. От одного только этого взгляда на душе стало легче. Серёжа счастливо улыбнулся, неловко поправляя выбившуюся из хвоста рыжую чёлку, и почувствовал, как тревожные мысли отпускают его.       Они всё смогут пережить, всё пройдут вместе и будут счастливы. Непременно счастливы. Погрузившись в мечтания о их совместном будущем, Разумовский едва ли заметил, как Волков стащил со своих плечей всю ту же ветровку, которую они носили на двоих, и накрыл их колени. Серёже не нужны были слова, чтобы понять, Олегу не нужны были слова, чтобы объяснить. Мальчишки спрятали руки под верхней одеждой и переплели пальцы, вцепившись друг в друга так, словно их хотели разлучить. Так и держась за руки, они хранили у сердца тайну и лелеяли надежду на то, что пройдут всю жизнь вместе, точно так же взявшись за руки.       В небо от костра поднимались искорки. Подвластные ветру, они подлетали высоко-высоко, но быстро тухли, не находя источника тепла и быстро теряя свой свет. Пускай они пропадали, жертвуя собой ради тепла огня, в детской фантазии они поднимались всё выше, к звёздам, занимая своё место рядом с ними и освещая ночное небо своим блеском. Они верили, что вдвоём, так же держась за руку, они поднимутся к небу и где-то между Мицаром и Бетельгейзе загорятся две самые яркие звёзды, поглощённые любовью.