Вера + Лестер

– Лестер? – Да, моя радость? – Перестань меня так называть. Чтобы придать себе смелости, я кладу ладонь на его абсолютно белую худую грудь – даже соски у него белые и почти незаметные, как у альбиноса. Под слоями батистовой сорочки Лестер всегда казался мне хрупким, с тщедушным тельцем и слишком длинной птичьей шеей. И вот он сидит передо мной на шелковых простынях совершенно обнаженный, одну ногу подогнув под себя, а другой легонько покачивая в такт одному ему слышимому ритму, и выглядит жилистым и крепким. Линии его тела длинные и изящные, мышцы под неестественно бледной кожей – сильные и рельефные. Если бы не тот факт, что под моей рукой не бьется сердце, можно было бы вообразить, что это настоящий мужчина. Совершенно полноценный. О чем неумолимо свидетельствует то, что у него между… между… – А как тебя называть? – даже не поднимая глаз, я чувствую, что Лестер насмешливо улыбается. – Не знаю. Как обычно обращаются… В общем, в таких случаях? – Имеешь в виду, в случаях, когда девушка сама попросила лишить себя девственности? – вкрадчиво подсказывает он. – Чтобы не попасть в лапы к грубым сверстникам, которые только и умеют, что… – Да, именно это я и имею в виду! Чувствую, как шея и щеки покрываются горячими красными пятнами. Надо срочно проснуться. Или разбить эту иллюзию. Или еще что-нибудь. – Ммм… Дай вспомнить, – Лестер накрывает мою ладонь своей, и в одном этом жесте столько нежности, что мне почему-то хочется плакать. – Мое сердце? Моя душа? La mia anima, – произносит он тихо и поднимает на меня свои прекрасные глаза цвета молодого льда. – Если бы у меня была душа, Вера, я бы отдал ее за то, чтобы однажды познакомиться с тобой. Свет камина отражается в его зрачках – кажется, в них пляшут крошечные черти. Лестер снова улыбается, и в этот раз кроме насмешки я вижу решимость. – Не бойся, моя радость. Я сам проходил это. – В смысле, лишал кого-то девственности? Тонкие губы изгибаются в усмешке. – Не совсем. Он начинает медленно водить моей ладонью по своей груди, а сам монотонно рассказывает, глядя в огонь: – Когда Республика пала, в город ворвались французы. Неотесанные солдафоны. Только и умели, что держать в руках оружие да нанизывать на пики… Они оскверняли все, что видели. Им было не важно, девушка перед ними или мальчик, который из– за длинных волос похож на нее. Я сглотнула. То, что он описывает, это ведь… – Тебя изнасиловали? – шепотом спрашиваю я. Лестер поднимает брови в притворном удивлении. – Какие слова ты знаешь в четырнадцать лет! Ай яй яй. Он мягко берет меня за подбородок и заставляет посмотреть в глаза. – Это просто тело. Оболочка. Когда со мной это делали, я думал о другом. Представлял, что моя душа покинула тело, и они насиловали труп какого-то неизвестного мальчика, – он внезапно улыбается. – Но мне хотелось бы, чтобы ты здесь была. Со мной. Ты будешь? Я киваю. – Скажи это, – шепчет он, и расстояние между нашими губами медленно, но неотступно сокращается. Он по-прежнему держит меня за подбородок, но в этом нет настойчивости, а только бесконечная теплота. – Я буду с тобой, – беззвучно произношу я, зная, что он услышит. Лестер слышит даже мои мысли. Он один во вселенной всегда меня слышит. Он такой же, как я. От подбородка его рука тянется к шее, но вместо того, чтобы двинуться к груди, ныряет к затылку, пальцы играют с моими волосами. Он перебирает их, любуется, вытягивает, чтобы лучше рассмотреть на свету. – Русые, – мечтательно улыбается он. – У моей сестры были такие. Я не спрашиваю, чтобы не слышать истории, про которую уже смутно понимаю, чем она закончилась. И сама провожу ладонью по его плечу – теплому, хотя обычно кожа его холодна, как камень. Бережно и осторожно Лестер прижимает меня к груди, как хрустальную вазу. Я догадываюсь, что будет дальше – и все равно едва могу поверить, когда его губы находят мои. Лестер будто пробует меня на вкус. Исследует, дразнит. И продолжает обнимать так, словно я – величайшее сокровище в мире. Когда он укладывает меня на простыни, я уже почти не боюсь. Только одна мысль бьется в голове – он будет дразнить меня после. Сколько раз он уже поддевал меня. Насмехался. И… – Ну-ну-ну, – приговаривает он, и целует меня в лоб холодными губами. – Сколько мыслей в этой юной головке. Люди занимаются любовью, чтобы наконец-то ни о чем не думать. А ты сейчас уравнение начнешь решать. Что такое? – Ты мне это припомнишь, – мрачно сообщаю я ему в ключицу. – С чего ты взяла? Видишь, я даже не зову тебя моя… – Вот и не надо. Он тихонько хихикает и покрывает поцелуями мое предплечье. – Я даже могу сделать так, что ты обо всем забудешь. Могу сделать так, что ничего не почувствуешь. Никакой боли. Хочешь? В этот момент я наконец решаюсь и ищу правой рукой, зажатой между нашими телами, его то самое. То, что делает его мужчиной. Боже мой, какой он странный. Неужели все мужчины такие? – Ну что? – негромко спрашивает Лестер, и мягкие белоснежные волосы свешиваются мне на грудь, когда он приподнимает голову, чтобы взглянуть на меня. – Я хочу все чувствовать. Все-все. Боли я не боюсь, – честно говорю я и думаю про себя “тебе тоже было больно”. – Но я хотела бы, чтобы мы оба об этом забыли. – Хорошо, – быстро отвечает он и снова заполняет мой рот поцелуем. В этом поцелуе больше страсти, решимости и чего-то, что на вкус - как горечь или соленые слезы. Я запоздало понимаю, что только что оставила его в одиночестве – в том постоянном одиночестве, в котором он живет уже два с лишним века. И не в силах сгладить это, делаю единственное, что могу. Развожу ноги под его весом и крепко вцепляюсь в бицепсы на руках. – Давай. – Рано, – шепчет он мне в губы, и длинные умелые пальцы начинают исследовать меня, сначала снаружи, потом постепенно продвигаясь внутрь. – Давай, – я подаюсь бедрами ему навстречу. – Ты еще не готова, – тихо возражает он между поцелуями. Он прав – я не готова. Но я сделала ему больно, я это чувствую – и хочу сгладить это таким странным образом. Пусть он сделает больно мне. – Шшш. Не надо, Вера. Оставь, – он приподнимается на локте, чтобы заглянуть мне в глаза. Лицо херувима обрамляют белокурые волосы, но глаза его – бездонные озера застарелой боли. – Я счастлив тем, что ты есть в мире. Этого достаточно. Поверь. Этого достаточно, моя радость, – он целует меня в лоб, и в этот момент я растворяюсь. Растворяюсь в абсолютной любви и принятии. Наверное, если где– то есть Бог, так он любит свое дитя – всех своих детей. За то, что они просто есть. Когда Лестер наконец входит в меня, слезы сами катятся из глаз. Но это не от боли – боль существует отдельно, сосредоточенная в одной точке внизу живота. Я тону в абсолютной любви и привкусе горечи – зная, что он сдержит свое обещание, и мы забудем эту ночь. Я забуду, что кто-то в мире так меня любил. – Всё, уже всё, – шепчет Лестер, покрывая поцелуями мое лицо, веки, щеки, губы. – Расслабься. Я мотаю головой, не в силах произнести ни слова. – Шшш, – он снова берет меня за подбородок. – Посмотри на меня. Просто будь, хорошо? Будь со мной. Обещаешь? – Я буду с тобой, – шепчу я сквозь слезы. И просыпаюсь.