Часть 1

      — Ты, может, сказать чего хочешь? — спрашивает Сидор лениво, хотя внутри всё выворачивает наизнанку. — Или попросить об чём?       Комиссар щурится слепыми от дыма глазами, плюёт наугад, и Сидор стреляет недрогнувшей рукой в чужое горячее сердце, не давая себе сомневаться. Сзади беснуются собачьи дети, радуются, ликуют. И Сидор радуется. Радуется, что не отдал комиссара на съедение этим псам. Что выторговал для него у судьбы достойную смерть от пули.       Он разворачивается, вскидывая руку с оружием, и только тогда замечает шевеление в кустах. Видит почти сквозь ветки, как Валерка оттаскивает беззвучно рыдающую Ксанку, видит застывший взгляд Даньки. Внутри всё выстужает, воет от боли ещё больше.       Вечером, когда псы упиваются до беспамятства, Сидор садится на коня и скачет через поле, чтобы ветер выдул хоть немного черни из головы. У реки руки сами отпускают поводья, но лошадь доносит его будто назло. Останавливается у двух других, которых Сидор помнит ещё молочными жеребятами, и фыркает, будто предлагая слезть.       Ксанка бросается ему на грудь без раздумий и плачет-плачет-плачет, будто вся полна слёз, как крынка — молока. У Валерки от напряжения дрожит челюсть, старший, Яшка, молча смотрит на воду в реке.       Данька лежит, зарывшись в ворох сена, спиной к ним, и не шевелится. Усадив себе под бок плачущую Ксанку, от всхлипов которой болит и царапает внутри не меньше, чем от запаха пороха с рук, Сидор кладёт ладонь на чужое худое плечо.       Данька поворачивается к нему не сразу, медленно, будто замёрз и не может шевелиться. А когда поворачивается и всё же смотрит в глаза, внутри него будто с хрустом что-то прорывает и он кидается в раскрытые объятия с такой яростью, что едва не вышибает Сидору макушкой челюсть.       Сидор хотел бы плакать, как они. Хотел бы, прижимая их к себе, рыдать навзрыд, выть, кричать… Но он может только, сцепив зубы, сжимать этих детей и слушать их слепую тоску. Ксанка плачет, будто поскуливает, а Данька ревёт по-мальчишечьи, некрасиво и громко, отчаянно шмыгая носом. Их слёзы пропитывают Сидору рубашку. Затекают руки, спина, всё тело, но он не двигается с места до тех пор, пока Ксанка не засыпает, утомлённая плачем, всё ещё всхлипывая во сне.       — Я убью их, всех их… — шепчет сквозь зубы Данька, и Сидор, до хруста сжав его уже обеими руками, с силой упирается носом в светлую макушку.       Он нянчил этих детей, качал на руках, когда мамка и отец уставали от их плача. Вот так же прижимал к себе. А утром он расстрелял их отца. У них на глазах. Ведь велел же не высовываться в город! Велел ждать, велел быть здесь! Тогда бы они не видели, как…       Господь с ними. ***      — Неужто ты думаешь, щусёнок, что у Сидора Лютого душа не болит за каждого сироту-сиротинушку? — елейно спрашивает Сидор, ощущая на себе взгляды псов.       Они ещё недостаточно пьяны, недостаточно увлечены представлением Бубы, чтобы забыть о них. Болтают и смотрят, смотрят прямо на Даньку своими блёклыми хищными глазками. Нет, его Сидор им точно не отдаст. Никого из этих детей не отдаст выродкам!       Он крепче сжимает плечо Даньки, не давая отойти от себя. Чувствует, как колотится чужое сердечко. Думает с досадой, почти со злостью: «Ну что же ты боишься, сам ведь прибежал!»       Велено же было: сидеть, не высовываться…       — Болит. Только время нынче такое. Не обойтись нам без сирот, — спина у Даньки каменная. — Ну а ты знаешь, — говорит Сидор громче, — скольких моих дружков отец твой порубал? — и Данька трясётся всем телом. — То я знаю. Я бы его и мёртвого в петлю сунул, ух и гад же был твой отец, щусёнок… — он тянется за квасом, когда Данька отходит. Протягивает мальчишке, прищурив глаза: — На, пей.       И даже не отирает лицо, когда чужая ладонь грубо смахивает липкую тёмную жидкость прямо на него. Внутри всё кипит от страха и ярости, и не отрезвляет даже мелькнувшее на лице Даньки осознание — дошло, что сделал, дошло, где и когда. Слишком поздно дошло.       Сцепив зубы, Сидор смотрит, как псы вцепляются в Даньку, уже готовые порвать его на части, и бросает им приказ, такой же ужасный, как они. Такой же ужасный, каким они хотят его видеть.       Лучше бы он не давал ему пить. Лучше бы он запер его покрепче, чтобы не вышел, чтобы псы не увидели его в толпе перед сценой Бубы. Лучше бы…       Хлыст будто чугунный, он оттягивает руку, и пальцы не слушаются. Данька не плачет, кусает губы до крови, но ударов ещё не было. Сидор замахивается и хлещет чужую спину под одобрительный гул, изнутри содрогаясь, боясь одним из ударов переломить мальчишку пополам. Каждый звук будто возращает ему удар, каждый выдох, каждая капля крови полосует по самой душе. Рука не поднимается, мышцы индевеют, но он должен делать это с удовлетворением на лице, и он делает.       Когда Даньку отвязывают, он бежит без оглядки, оглушённый болью, и псы, не сразу опомнившиеся, не успевают догнать и изловить его. Данька садится на коня и уносится в степи, а Сидор остаётся с окровавленным хлыстом, который чёрной змеёй лежит в пыли, ждать Бурнаша.       Ночью Валерка встречает его с ужасом на лице, хватает за руку и шепчет:       — Я видел…       — Тише, Валер, — тянет его за рубаху Яшка, но оба они одинаково замирают, когда Сидор говорит им:       — То был я. Оставьте.       Данька спит в соломе, завернувшись в мокрую рубаху. Сидор садится рядом, касается пальцами взмокшего раскалённого лба. Нет, не спит. Прикидывается. Сухой всхлип портит почти удавшееся актёрство. Сидор тихо поглаживает Даньку по плечу.       Валерка и Яшка снаружи молча разбирают сумки с пайком на его коне. Сегодня там меньше, чем обычно, зато удаётся добыть сладкого… Хотя какое уж тут к чертям сладкое.       — Поделом тебе. Велел прятаться, запретил в город нос совать, — шепчет Сидор, чтобы не разбудить Ксанку, и слышит ещё один задушенный всхлип. — Ну будет, будет…       Данькина голова лежит на его коленях, когда они оба проваливаются в неспокойный сон. Данька горячий, бредит и отказывается пить, а Сидор еле дремлет до рассвета, прежде чем снова оставить их одних.       Велит Яшке напоследок:       — Ты следи за ними.       И Яшка, как выясняется ближайшей ночью, следит даже слишком пристально, потому что ввязывается в авантюру вместе с щусятами. ***      — …объявляю: за поимку главарей банды Красной армии, Мстителей, и самоличных… — читает Данька, не поднимая глаз, и Сидору кажется, что земля уходит из-под ног. Данька. Данька! Откуда взялся, что делает здесь? Черти бы его… Данька!       Серые глаза поднимаются и расширяются в испуге.       Он должен был подстрелить Сидора, и все четверо залегли бы на дно. Сидор, сказавшись раненым, свозил донесение в штаб, вернулся, и что он видит? Данька! Где остальные? Что творят, паршивцы? Что делают? Данька…       Они оба чуть себя не выдают. Сидор — кипя от гнева и нависая над мальчишкой, а Данька — в ужасе попятившись от него.       Ночью, пока псы пьют, а Бурнаш строит свои козни, Сидор без труда отыскивает убежище остальных и выпытывает всё до последней капли. Хорошенько оттаскав Валерку за ухо, он спешит обратно в логово псов — что уж теперь делать, раз ввязались… Ух, щусята!       Данька не спит, когда он просит Игната открыть замок, впустить его, а после отдать ключ и сразу же катиться к чёрту. Не спит, прикидывается. Сидор, постояв над койкой, стаскивает с него одеяло в одно движение, и Данька, ужом выскользнув из его рук, бросается к двери. Дёргает — заперто, и прижимается спиной к створке, торопливо шепча:       — Дядька Сидор, да не было у нас выхода…       — Я что велел? — рычит в ответ Сидор, ухватив его за шиворот, но Данька всё равно пытается сбежать, выворачиваясь всеми силами. Сидор обхватывает его поперёк тощих рёбер, без труда удерживая на месте, и вытягивает из штанов пёсий ремень. Повторяет, прежде чем стегнуть чужой зад под длинной рубахой: — Что велел, я тебя спрашиваю?       Данька тихо охает, пытаясь вырваться, отвечает быстро:       — Да что ты злишься, дядька, всё же вышло…       — Я тебе покажу «вышло», — шепчет Сидор сквозь зубы, стегая ремнём белый в свете одинокой свечи зад. Полосы на нём кажутся бурыми. — Погоди у меня, дай только выбраться отсюда, три шкуры спущу! Под замком сидеть будешь, ты понял? Что бы отец сказал, узнал бы?       — Похвалил! — гневно шипит Данька, извиваясь. Почти вырывается, но Сидор не выпускает. Подтаскивает к кровати, укладывает поперёк, и щусёнок едва упирается макушкой в стенку, настолько он болезненно маленький.       — Выдрал бы он тебя по первое число! — Сидор охаживает чужой зад снова.       Данька громко пыхтит, но больше не дёргается. Всхлипывает зло и с такой яростной обидой, что у Сидора почти опускается рука, но собственная злость дёргает вперёд.       Остаток порки Данька терпит, протяжно всхлипывая в кулак и вздрагивая от каждого удара. Зажившие следы от хлыста режут глаз, и перекрывающая их краснота кажется детским лепетом по сравнению с тем, куда Даньку уже заводила его опрометчивая глупость. Но сейчас всё куда серьёзнее. Там были всего лишь псы, а здесь атаман, будь он неладен. Если узнает, ребятам не выбраться…       Вдевая на место ремень, Сидор смотрит на упрямо сдерживающего плач Даньку, который по-детски потирает выпоротый зад худой ладонью. Уходит, отворачивается к окну. Стоит, прислонившись к кулаку лбом, и дышит тяжело, будто здесь только что его выпороли, а не мальчишку.       Тот, шмыгнув носом, зовёт из-за спины:       — Дядька… Дядька, ты чего? Не злись, дядька, мы же помочь хотели!       Босые ноги шлёпают по полу.       — Я тебе что говорил? — хрипло повторяет Сидор, не оборачиваясь. — Не высовываться! Как у Бурнаша во дворе тебя увидел, чуть богу душу не отдал!       Выдох даётся тяжело. Болят рёбра, всё болит. Тело тяжёлое.       — Дядька, ну прости меня, — Данька тянет его за рукав рубахи. — Дядька.       Тощие ручонки вцепляются в бока, острый нос упирается в плечо, как торчащий крючок.       — Зла на вас, паршивцев, не хватает, — рычит Сидор сквозь зубы. Порывисто подтаскивает Даньку к себе, с силой прижимает светлую голову к груди. — А если случится что? — дышит устало.       — Да что случится? — бормочет Данька ему в рубашку.       — Они ж думают, ты Гриня, — с мрачным отчаянием напоминает Сидор. — Учти, в случае чего я тебе не помощник. Карта у Бурнаша, но где, я ещё не выяснил. Нельзя мне уходить сейчас…       — Я знаю, где карта, — перебивает Данька, и Сидор тут же отстраняет его от себя.       — Как? Откуда? — встряхивает за плечи. Данька упрямо смотрит ему в глаза, когда признаётся:       — Я подглядел. Он что-то в подол вшивал, наверняка там прячет.       Сидор сжимает его так, что гибкие тонкие косточки трещат в его руках.       — Выберемся, клянусь, выдеру. Как есть выдеру, — обещает в чужую макушку. Просит устало: — Ты осторожен будь, понял? Да беги отсюда поскорее.       — Не убегу, — протестует Данька. И комиссара напоминает до ужаса.       — Данька!       — Он доверяет мне! — восклицает слишком громко, и Сидор снова прижимает его лицо к своему плечу.       — Не позволю! Завтра же ночью уйдёшь!       — Не уйду! — сдавленно бурчит Данька. — Хоть сколько пори! И ребята не уйдут! Мы все останемся!       — В беду угодишь, всех нас за собой утянешь, — предостерегает Сидор, но получает в рубашку только новое упрямое:       — Не уйду!       Собственная беспомощность жжёт огнём.       — Две ночи тебе даю, завтрашнюю и следующую, ты понял? — сдаётся Сидор, будто не капитан Красной армии спорит тут с мальчишкой в тёмной псовой конуре. — После силой увезу, запру, а Валерку сторожить поставлю! Посмей мне только умереть за эти два дня…       Данька шмыгает носом в его плечо. И умудряется не умереть, даже когда отец Грини не узнаёт в нём драгоценного сына. ***      Шинели висят на них мешками. На всех, даже на Яшке. Будённый кусает усы, покосившись на Сидора, но сдерживается и серьёзно жмёт каждому из детей руки. Солдатики чуть не залезают в окна, всё стараясь разглядеть поставивших на уши всю армию «неуловимых».       Сидор прячет улыбку под ладонью, стоя рядом с адъютантом, который тоже пытается скрыть смех. Будённый похлопывает Ксанку по плечу.       Голодные, все в саже и грязи под чистой заштопанной формой, они стоят рядом с Сидором на равных. Будённый называет их бойцами регулярной Красной армии, и серьёзные измождённые лица почти светятся. Сидор смотрит на них — живых и почти целых, немного потрёпанных и еле стоящих на ногах от усталости — и давний ком в груди пропадает без следа.       Висящие на окнах солдатики радостно выкрикивают, адъютант улыбается, а Сидор подставляет плечо Ксанке, пошатнувшейся под тяжестью своей новой шинели.