Сердце старого мира

Йамир не мог сопротивляться этому больше. Он не мог молчать. Оставаться в замке — хоть ещё на неделю. На день, минуту, секунду, кратчайшее мгновение. Готтайнхард чувствовал себя, словно дикая гарпия, выпущенная из тесной тюрьмы на волю — хотя никто на самом деле не держал его. Без карты, без компаса, без запаса еды в дорогу. Сын леса бежал через степи обратно в свой родной дом — по зову сердца джунглей. Он спотыкался о камни, бесцельно блуждал среди холмов во тьме, но продолжал своё путешествие — запах был его путеводной нитью. Этот невыразимый гнилой смрад... И наконец, когда кончилась третья ночь, где-то вдали из горизонта проросли низкие зелёные стебли. Готтенхардт шёл к ним, и они росли, росли, пока не превратились в густой ядовито-зелёный лес, населённый тенями да змеями лиан — тот, которому нет подобных во всём Старграунде. Снова раскинулись необъятные зелёные просторы, простёрлись пещеры в зелёных горах пышных крон и буйных папоротников и кустарников. Прекрасные, нежные орхидеи, столь хрупкие, что Йамир боялся дышать возле них, снова дышали жизнью и свежестью. Природа разбросала свои сокровища по джунглям, её крохотные драгоценные камни, многоцветные осколки своего великолепия, воплощённые в настоящем совершенстве — невозможных цветах, в существование которых невозможно поверить, если не увидеть их самому. Но охотник, попрощавшись с каждым лепестком, шёл глубже в джунгли. Сквозь грязные реки, по которым плывут изломанные ветки, опавшие листья и змеи, сквозь непроходимые сети ветвей и лоз — и во всём этом была своя особая красота. В этот миг Йамир понял, что смерти никогда не было. Её не было такой, какой все понимают её. Смерть, жизнь... всё едино. Под его ногами — тысячи таких же Готтейнхардов, как он, ушедших в землю, но рождённых вновь листьями и стеблями. И весь Старграунд живёт и умирает, снова и снова. Так зачем же Йамир живёт в этом вечном цикле экзистенциального бессмертия? В чём суть его существования?.. На все эти вопросы он ответит себе потом. Сейчас ему нужно идти дальше — к тому трупу, что лежит в тёмной глуши. Храм остался таким же, как и тогда, когда Арторо разграбил его. Огромный, величественный, древний. Ряд из двух десятков могил возле входа. Когда-то казалось, что это святилище будет стоять вечно, ни время, ни война не тронут его. Но теперь рукой Одиннадцатого Флага оно обращено в руины — то, что не смогли уничтожить века, было разрушено в один день войсками. Но теперь Готтайнхардт не видел в этом трагедию. Всё так, как оно должно быть. Такова природа вещей. — Он здесь. Прямо у этих ступеней. Где-то поблизости раздался шорох сотен маленьких лапок, шелест тел, трущихся друг о друга. — Терайн, ты тоже видишь это? Этот огромный труп, что лежит здесь. Он гниёт. И его трупный яд отравляет мою душу и всё живое вокруг. Из тени эвкалипта, как из водной глади, вынырнул человек, с ног до головы окутанный паутиной и теми, кто её плетёт. Половина его тела была обглодана до костей, вторая — испещрена гнёздами мелких арахнидов. Лишь в огромных и влажных серых глазах его теплилась жизнь. Это Терайн Арвендт, бывший страж святынь Кадоха. Йамир и Терайн никогда не были друзьями — ведь у мрачного охотника никогда не было друзей. Но Готтайнхард запомнил имя стража. Они многое пережили вместе. Не один раз Йамиру приходилось сражаться бок о бок с защитниками храма. Эти люди и ящеры для него были настоящими образцами воли и стойкости духа. Они хранили славу и величие детей леса — и тем завоевали уважение даже самых дерзких и непокорных охотников. — Труп старого мира... Новое время грядёт, Йамир. Я предал Кадох, когда увидел, что нельзя избежать этой смерти. Даже в своих последних грёзах ко мне являлся тот, кто принесёт нам новый мир. Они все обречены, Готтенхард! Все, кто не готов проститься с прошлым! — Ты должен был умереть ещё тогда, Терайн. Но ты проклял самого себя, чтобы воскреснуть в таком отвратительном виде. Ты жалок. Ты просто червь. — Ты прав, мой брат. Я червь. Мы черви — дети ещё не наступившей эпохи, воины Одиннадцатого Флага. Мы личинки, которые пожирают этот труп, доедая его внутренности, его душу, его сердце! — Арвендт, ты предал свою землю и своих людей и даже святой цикл вечной жизни, когда оживил себя. Этот грех тебе не искупить никогда. Я положу конец твоему существованию. — Готтайнхардт, тебе ли винить меня? Ты просто глупец, который всё цепляется за прошлое. Надеешься вернуть его? Возродить те славные времена? Идёшь против законов нашего мироздания?.. Йамир одним рывком разорвал дистанцию между собой и Терайном, и тёмные джунгли на мгновение осветились так, что птицы и звери в них на миг ослепли. Яркая вспышка — не огня, но чистого звёздного света, который, падая на землю, обращает её в пепел. Предатель, охваченный пламенем, истошно вопил от боли. — Черви, вы возьмёте своё, рано или поздно. Былого уже не вернуть... Но пока что, оставьте этот труп в покое. Дайте нам попрощаться со старым миром, спеть ему похоронную песнь, чтобы его душа навсегда осталась в нашей памяти. Прошлое не возродить. Но мы пронесём его в своём сердце, чтобы наши потомки знали, за что сражаться. Как там говорят?.. Не плачь, потому что прошли счастливые времена; улыбнись, потому что они были? Готтайнхардт легонько щёлкнул пальцами, и огонь погас, оставив на земле обугленное тело и ковёр из трупиков пауков. — Возвращайся обратно в тень, предатель. Расскажи своим новым хозяевам то, что мы ни за что не позволим просто так забыть старый мир. Живой мертвец, издав хриплый жалобный стон, уполз в темноту леса и беззвучно растворился в ней, оставив лишь запах обгоревшей плоти и чёрные пятна на траве. — Экзистенциальное бессмертие, вечный цикл... Всё будет повторяться снова и снова, все начала и концы. Смерть и жизнь неизбежны и вечны. Так должно быть. Я принимаю всё. Но любовь... любовь и честь должны остаться в веках. И покуда я стою на ногах, то буду сражаться за них! — дал клятву самому себе Готтайнхард, стоя на коленях перед разрушенным храмом. Солнце село за горизонт, но лес не погрузился в кромешный мрак. Тысячи светлячков, освещая собой мир, сели крохотными звёздами на землю и ветви возле Йамира, и свет их мерцал, словно бы в такт биению его сердца.