...то разделяешь его кошмары

      Агата проснулась вслед за Даврином.       Драконы Тени приучили Агату спать чутко.       Следить за венатори сутками, устроившись на самом неудобном уступе, носить невзрачную и грубую одежду, прятать лицо под капюшоном и ночевать на холодных камнях, привалившись к стене, у погнутого медного блюдца, притворившись нищей бродяжкой; прятаться в тенях, беззвучно красться, выжидать и бежать, едва почует опасность, — всему этому Агату долго и тщетно обучал Тарквин.       Улицы Минратоса — научили: она трижды попадала в храмовничьи темницы — за проникновение в поместья магистров; дважды её отбивали Драконы Тени у рабов венатори, ослеплённых магией крови и до смерти исполнявших приказ своего господина; однажды ей вонзили клинок под рёбра — и если бы не незримо опекающий её Змей, неизвестно почему проникшийся к ней симпатией, она бы навсегда осталось неизвестной бродяжкой, убитой на улицах Минратоса.       Так что когда Даврин садился на постели, тяжело дыша и обливаясь потом, Агата просыпалась тоже. Но никогда не признавалась в этом. Прикрыв глаза, она слушала. Обычно дыхание Даврина выравнивалось, он бормотал что-то на эльфийском — проклятие или молитву — и укладывался обратно, всем телом, разгорячённым и липким, прижимаясь к Агате, и тогда они засыпали уже до утра.       Вернее, до того часа, пока Ассан с восторженным воплем не влетит в обиталище Даврина: утренний час на Маяке определял он.       Сегодня Даврин стонал во сне. Обычно он скрипел зубами, хмурился, сжимал руки в кулаки, а потом успокаивался, или подскакивал на кровати и долго таращился в угол, а сегодня — постанывал, но не просыпался. Агата сперва зарылась поглубже носом в подушку, пропахшую сеном и древесиной, ожидая, что Даврин проснётся и, как всегда, будет сидеть, пока дыхание не выровняется, пока не успокоится сердце. Но Даврин не просыпался, а стоны становились всё громче, и сердце Агаты сжималось от этого звука.       Так стонали жертвы венатори, выжатые до последней капли крови; так стонали рабы, запертые в домике для прислуги и подожжённые беглым венатори; так стонала Агата, когда чужая сила разворотила её исследование и вогнала раскалённые осколки под кожу. Тогда боль жгла снаружи и терзала внутри. Откинув с лица волосы, Агата приподнялась на локте и тихонько позвала в полумрак:       — Даврин…       Даврин не отзывался. Он лишь на секунду затих, всхлипнув, чтобы застонать сильнее. Агата нахмурилась. Спустив ноги с кровати, она прикрыла обнажённую спину рубахой и обернулась. Даврин тёмным силуэтом жался к стене, подрагивая и постанывая. Руки его лихорадочно метались во все стороны. Агата глянула в сторону: золотая полоска вечного рассвета Маяка тонкой дорожкой тянулась к камину, не касаясь её босых ног.       Пламя в камине потухло, и в покоях без стены и огня стало невыносимо холодно. Почти не касаясь Завесы, Агата зажгла на ладони огнёк, подобрала ногу под себя и нависла над Даврином. Тёплое пламя щекотно дрожало на коже и бросало оранжевые отсветы на кожу Даврина. Всё тело его покрывала испарина, на губах виднелись белые корочки, а рубец на брови, всегда ровный и едва различимый, казался лиловым. Даврин хмурился, отмахивался от кого-то и хрипло стонал.       Агата осторожно коснулась его плеча и вздрогнула: горячий!       — Даврин, — позвала она его шёпотом и легонько тряхнула. — Даврин! Даврин, ты в порядке?       Даврин распахнул глаза. Затянутые мутной поволокой кошмара, они лихорадочно заметались из стороны в сторону. Тело сжалось в предчувствии удара, и Агата одичалой кошкой соскочила с кровати прежде, чем Даврин лихо опустил кулак туда, где она мгновение назад сидела. Кровь ударила в голову, разогнала по телу жар, пламя осыпалось искрами, Агата застыла у кровати, нелепо сжимая края рубашки у груди. Даврин скользнул ладонью по лицу и медленно сел. Он посмотрел на одеяло, разжал кулак, растерянно разглядывая каждый палец, а потом поднял голову.       В его глазах плескался ужас. Агата никогда бы не подумала, что глаза Даврина, и без того тёмные, могут стать чернее беззвёздной зловещей ночи. Даврин запустил руку в волосы и хрипло простонал:       — Агата, я…       — Не поймал, — усмехнулась Агата и подтянула сползший с плеча рукав.       Даврин согнулся и выдохнул в сложенные ладони. Агата осторожно присела на край кровати и, поводив большим пальцем ноги по циновке, спросила:       — Тебе… Снилось что-то, да?       Даврин угрюмо кивнул и, натянув штаны, валявшиеся в изножье кровати, прошёл к камину. Агата, хмурясь, проследила за ним. Мышцы перекатывались под тёмной кожей. Даврин, словно выточенный из камня своими собственными искусными руками, был натянут, как струна лука Хардинг. Как если бы проснулся не в кровати с любимой женщиной, а в палатке в пылу битвы с порождениями тьмы (Агата не сомневалась: у него такое бывало). Даврин уселся на кресло, где обычно проводил вечера, вырезая детали на очередной фигурке под верещание Ассана, и щёлкнул огнивом.       Раз, другой — лязганье камня о камень больно царапало по ушам, а теплее от этого не становилось. Агата покачала головой и, вслед за Даврином натянув исподнее, взмахнула рукой. Живое текучее пламя, как и всегда, покорно и ласково скользнуло в камин, хищным полозом обвило брёвна, лизнуло угли —- дерево вспыхнуло. Даврин бросил огниво к кочерге и рассеянно рассмеялся:       — Ты прекрасна, Агата.       — Знаю, — довольно мурлыкнула она, пристраиваясь на тоненьком, как жердь, подлокотнике.       Кожа Даврина пламенела. Капельки пота скатывались вдоль шеи по напряжённой спине, Даврин неотрывно глядел в камин и тяжело дышал. Тогда Агата легко надавила на плечи — твёрдые, как камень: по телу Даврина пронеслись мурашки и он сдержанно застонал.       — Такое ощущение, что ты только что вышел из битвы, которая длилась несколько часов, — шепнула Агата, с силой массируя плечи.       — Так оно и есть, — просипел Даврин и, перехватив её руку, поцеловал. — Мне жаль, ты чуть не попала под перекрёстный огонь.       — Меня не так-то просто задеть, — улыбнулась Агата и, обвив второй рукой шею Даврина, ткнулась носом в его висок: — Что тебе снилось?       — Самый страшный кошмар.       Агата и сама догадалась, что во сне Даврин не бродил по цветущим Арлатанским рощам, подгоняя галл и наблюдая полёт юных грифонов с едва-едва окрепшими перьями, однако голос, которым он это сказал, отбил у неё всякое желание иронизировать: таким убитым голосом Луканис сообщил о приготовлении похорон Катарины; таким мрачным тоном Нэв рассказала о гибели напарника Раны.       В голосе Даврина было столько безысходности и тоски, что Агата на мгновение перестала дышать.       — Этот кошмар повторится, Агата, — поглаживая её руку, вздохнул Даврин. — Может быть, нам какое-то время лучше побыть… Подальше друг от друга?       Агата отстранилась от Даврина и скрестила руки на груди:       — Охотник настиг и приручил галлу, и теперь ему не так интересно седлать её?       Даврин замотал головой:       — Нет! Ты что! Охотник просто с ума от счастья сходит!       — Тогда в чём дело?       — В Архидемоне, — нахмурился Даврин и ссутулился.       Агата закатила глаза. Ей казалось, разговоры о том, что каждый Серый Страж непременно должен убиться об архидемона, иначе теряет всю свою исключительность и сущность Серого Стража, давным-давно потеряли смысл. Но Даврин с упрямством бронто возвращался к ним. Агата не успела ничего даже придумать, когда Даврин продолжил:       — Я слышу… Его.       — Что?       Агата чуть не свалилась со стула: вовремя уцепилась за спину. Даврин развёл руками:       — Ты спрашивала меня про Зов, помнишь? Я рассказал тебе не всё.       — Я смотрю, это одно из правил Серых Стражей: никому ничего о себе не рассказывай, — мрачно фыркнула Агата и заправила за ухо длинную прядь. — Даже тем, кому ты дорог.       — Потому что мы… Потому что Серые Стражи… — Даврин закрыл ладонями лицо, глухо взревел в них и выдохнул: — Мы не должны никому быть дороги. Мы лишаемся связи с прежней жизнью, мы учимся не привязываться, чтобы… Умереть в любой момент. Так что я даже и не знаю, кто из нас на самом деле галла, а кто — охотник.       Даврин обаятельно улыбнулся, и Агата всем телом снова прижалась к нему, зарываясь носом в макушку. Даврин ухватился за её запястье и, вырисовывая петли мозолистыми пальцами вокруг венки, продолжил:       — Серые Стражи связаны с архидемонами так же, как порождения тьмы. И когда бушует Мор, мы слышим его Зов. Этот Зов другой, но он тоже сводит с ума.       — На что это похоже? — шепнула Агата, и её голос потонул в треске камина.       Она знала, на что похож Зов Архидемона: они вместе изучали фрески на стенах, вместе заглядывали в прошлое Соласа, вместе опускались в недра Глубинных Троп, к пульсирующему яростью сердцу титана — Зов был самой прекрасной, самой долгой, самой назойливой и самой ритмичной песней, которая только могла существовать. Но Агате хотелось услышать это от Даврина.       Он прикрыл глаза, расслабленно откидываясь на спинку кресла и позволяя пальцам Агаты скользнуть вдоль груди к кубикам пресса, и ответил:       — Как будто захлёбываешься в болоте. Только болото поёт. Ты ничего не видишь, в голове звенит, ноги и руки вязнут в темноте. А ты знаешь, что это скверна. И пока ты ещё помнишь, кто ты, ты должен бороться с ней, цепляться за остатки сознания. Я обычно пытаюсь вспомнить Ассана. — Даврин запрокинул голову, коснулся носа Агаты и мягко улыбнулся: — А ещё тебя. Я помню, что ради вас должен вернуться, но…       Даврин покачал головой и снова ссутулился. Агата потрепала его по плечу:       — Что не так, Даврин?       — Не знаю, — он сжал-разжал кулаки и озадаченно уставился на растопыренные пальцы. — Думаю, смерть Разикаль что-то изменила во мне. Я теперь слышу Лусакана. Он громче, чем Разикаль. Разикаль, если уж на то пошло, я почти не слышал. Но Лусакан… — Даврин в изнеможении растёр лицо и, обхватив щёки ладонями, уставился под ноги. — Он сводит меня с ума. Я боюсь, что… Причиню тебе боль.       — Эй! — рассеянно рассмеялась Агата. — Я уже сказала: меня не так просто подстрелить.       — Знаю, но… — Даврин фыркнул и, хлопнув ладонью по колену. — Проклятье! Ну почему ты не купилась на мрачное обаяние Луканиса?       Агата расхохоталась, запрокинув голову. Она всё ещё помнила, каким долгим был их путь к шаткому перемирию: полный ловушек-колкостей; крючков, подцепляющих в неудачный момент; попыток обнажить клинки и выяснить, чья сила воли крепче, а чьё оружие прочней. И Агата ни на секунду не сомневалась, что промелькнувшая между ними с Даврином почти осязаемая искра, разгорелась бы разрушительным пламенем, если бы Луканис отвесил бы пару комплиментов, если бы Агата, даже забавы ради, кокетничала с ним столь же открыто и беззастенчиво, как Нэв. Агата была уверена: тогда шумная, яркая, пылкая, по всем канонам антиванских романов, дуэль состоялась бы и длилась бы не до первой крови, а до самой смерти.       — Можно подумать, ты бы меня ему отдал!       — Нет, но… — Даврин, сам загнавший себя в ловушку, растерянно почесал макушку. — Не знаю. Мы выяснили, что он такой же мрачный и сомнительный тип, как и я. Вроде бы.       — Ты симпатичней, — парировала Агата и, погладив его по плечу, вздохнула: — И мне нравится, как ты на меня смотришь.       — Вот так?       Даврин с лукавой усмешкой обернулся, и Агата рвано выдохнула.       Даврин мог сколько угодно убеждать её и себя, что смотрит на неё, как охотник на галлу: на заветную, почти призрачную добычу, многократно прекрасную и лёгкую и изворотливую. Но Агата видела в его взгляде истинную страсть к жизни: он смотрел на неё, как смотрели все и не смотрел никто, с восхищением, вожделением и беспокойством. Он захватывал её в объятия и поцелуи порывисто, страстно, бесцеремонно — охотником, посылающим стрелу в сухожилие, — а ласкал бережно и медленно, упиваясь минутами уединения, словно яблоком в карамели — крохотным солнцем на палочке на пыльных улочках Доктауна.       Даврин любил её, как любят солнце, восходящее после зимы с затяжными дождями.       Агата любила его, как любят чистую воду в самые засушливые жаркие дни.       Она хотела поцеловать его, чтобы все кошмары, все терзания этой ночи растворились в сладком, горячем поцелуе, но Даврин вдруг отвернулся и передёрнул плечами:       — Знаешь, я раньше как-то не задумывался о любви. О ком-то вообще. Я видел цель, я пытался её найти и готов был заплатить любую цену. Так почему сейчас эта цена кажется… Неподъёмной?       — Тебе… Страшно?       Неожиданно простая догадка поразила Агату — и ей стало до мурашек холодно от мысли, что Даврин, такой могучий и неприступный, как крепостная стена, может чего-то бояться. Однако Даврин покачал головой:       — Нет. Я всё ещё готов сделать то, что должно. Я верен клятве Стража от первого и до последнего слова… Но если вдруг случится так, что к Лусакану мы подойдём армией Стражей, я не вызовусь первым сразить его. Я буду ждать другого Стража. И это… Это меня пугает. Отныне я должен защищать не только народ, не только Ассана… Но и тебя. И мне ужасно не хочется, чтобы твоя жизнь превратилась в кошмар. Со мной. Из-за меня.       Агата помотала головой и, распустив тесьму на рубашке, ластящейся кошкой опрокинулась Даврину на колени. Его тёмные глаза сверкнули, как угли в костре. Агата перехватила его руку и положила себе на грудь. Пусть чувствует, как горячо и бойко бьётся сердце в грудную клетку. Пусть не думает, что она сожалеет о тех минутах, которые они проводят вместе. Пусть знает: она сожалеет о тех минутах, которые провела без него.       — Ты забыл? — улыбнулась она, кончиками пальцев обводя его костяшки. — Я Дракон Тени; клинок из тьмы, рассекающий злобные ритуалы; крылья свободы в рабовладельческом Тевинтере. Моя жизнь и до встречи с тобой не была сказочно легка. — Агата повела его руку ниже, глубже под рубашку, чтобы его пальцы ощутили выпуклый рубец между рёбрами. — Здесь меня пытались устранить агенты венатори, и только магия Змея спасла меня. Тут, — Агата передвинула пальцы Даврина на длинный шрам над пупком. — Меня задело осколком, когда я ещё училась в Круге. Сыночек более влиятельного магистра разворотил аппарат, который мы создавали. Результат… Спину ты видел. А здесь… — Прикусив губу, Агата накрыла ладонью Даврина длинный синий шрам вдоль бедра, напоминающий следы когтей. — Здесь я переоделась рабыней, чтобы освободить других, и меня полоснули кнутом. С железными крючками на конце.       Агата отпустила руку Даврина и прикрыла глаза. Она ненавидела эти шрамы — следы чудовищной беспечности, несчастной случайности, одиночества. Даврин ладонь не убрал. И когда его шершавые и тёплые руки бережно поглаживали уродливо исполосованное синими, красными, белыми пятнами шрамов тело, то оно становилось прекраснее. Горячая дрожь сотрясла тело Агаты, она захлебнулась воздухом и, обхватив обеими руками лицо Даврина, пылко выдохнула:       — Мы давно ходим по лезвию, Даврин. И если уж суждено, я предпочту сорваться вместе с тобой. Я буду с тобой столько, сколько потребуется. Ты будешь уничтожать чудовищ вокруг меня, а я буду беречь тебя от кошмаров, от дурмана порождений, от бессмысленных битв. Даврин коротко сжал её бедро и смахнул мизинцем пряди волос с её лица. Его горячий шёпот отпечатался румянцем на щеках.       — Проклятье! Мне кажется, я всё ещё сплю. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Агата боднула его лбом в щёку:       — Перестань. Ну хочешь, я буду защищать тебя от Ассана и его громкого требования добавки трюфелей. Или печенья. Или…       — Хватит, хватит, — бархатно расхохотался Даврин. — Иначе я точно решу, что это просто прекрасный сон. И не захочу просыпаться.       Даврин погладил её по бедру: от ягодицы к колену и обратно, вдоль кривого шрама, будто пытаясь убедиться, что это всё взаправду. Камин трещал, разгоняя по комнате жар. Сияние вечного завесного рассвета щекотало сознание, и — не сомневалась Агата — где-то в подсознании Даврина, далеко-далеко завывал Лусакан. И чтобы не слышать этого, чтобы не думать об этом, они подались навстречу друг другу, неуклюже потёрлись носами, столкнулись лбами — губы коснулись губ.       Руки Агаты скользнули вдоль груди Даврина на спину — плечи были расслабленными, а пальцы Даврина бережно пощекотали шрамы и мягко оттянули рубашку ниже. Даврин оставлял осторожные, но горячие и трепетные, как искры живой магии, поцелуи на плече, на шее, на носу, на щеке. И снова и снова ловил её губы.       Агата знала, что Даврина это не исцелит.       Нет лекарства от Зова, нет лекарства от скверны — по крайней мере, пока ещё жив Лусакан, пока ещё не уничтожена Гиланнайн, матерь чудовищ и скверны, — однако этого хватало, чтобы он продолжал жить.