Глава 12

      Рождество и Новый Год впервые за много лет стали для ОТГ-141 чем-то особенным, ведь на три зимних месяца они вновь отправились в увольнительную. Снова снег, снова дом Прайсов, снова тепло и уют, снова вкусная домашняя еда и мягкие постели, только на этот раз никто никуда не срывался, а Саймон жил в спальне Амелии, что никто это не комментировал, как и то, что они двое уехали куда-то после совместных праздников, вместо того, чтобы остаться с Джоном и Газом, как в прошлый раз. Они вернулись в срок на одной машине, расслабленные и отдохнувшие — и это все, что имело значение.       Чего остальные не знали, что воспоминания об этих полуторах месяцах стали любимыми в памяти Гоуста. Что он снова и снова прокручивал в своих мыслях образы Амелии тут и там, в разных безлюдных местах, где они могли просто сидеть часами в тишине рядом друг с другом. Без балаклавы с черепом, без позывных и званий, без надобности следить за тем, видит их кто-то или нет. Саймон заглатывал эти события, словно тонущий свежий воздух, чтобы потом, когда он вновь уйдет под воду, мог размеренно поглощать накопленное, изредка подпитывая тем, что мог урвать в те моменты, когда они оставались вдвоем на базе. Только после этого отпуска он в полной мере смог осознать, сколько на самом деле упускал и сколько всего хотел, пока они… нет, не скрывали, но и не объявляли официально, пусть теперь это и не понесло бы за собой тонны бумажной волокиты и проблем, когда они не были в одной команде. Он хотел засыпать и просыпаться с Амелией без надобности куда-то бежать и спешить. Он хотел обнимать ее и целовать просто между делом и без оглядки. Он хотел ощущать прикосновения ее рук к своему лицу и волосам. Он хотел столько всего, что первое время это даже пугало, пока не стало приходить во снах туманными наваждениями. Дом в лесу у озера с пристанью и лодкой. Образ нежащейся на простынях широкой кровати в лучах солнца Амелии. Она, певшая на кухне какую-то мелодию, совершенно не попадая в ноты, пока приготовления ужина шло полным ходом. Качели на террасе. Пледы и подушки у камина, где его маленькая тень читала очередную книгу. Прогулка по лесу, усыпанному хрустящими сухими ветками и иголками. Было столько всего. Столько всего, чего они оба не могли получить с их работой.       От осознания во рту оставалось послевкусие пепла и крови, но Саймон гнал от себя темные воспоминания, которые давно похоронил глубоко внутри. Он просто… смаковал то, что имел, прекрасно понимая, что это уже куда больше, чем можно было бы получить. Гоуст никогда не надеялся иметь кого-то вроде Амелии, даже не близко, и ему хватало выдержки, чтобы контролировать свой голод, оставаясь благодарным за то, что уже было. Он просто брал то, что мог, и, когда становилось особенно тяжело, проигрывал в памяти сладкие, как карамель, воспоминания. Этого было достаточно. Он мог жить так. Он был более чем доволен. Он не мог быть еще более жадным.       В середине марта удача ОТГ-141 закончилась, и их отправили прочь больше чем на месяц. Край света встретил их сухим ветром и небом цвета жестяной кровли, что не менялось, сколько бы дней ни проходило. Пыль раздражала глаза, песок хрустел на зубах, сколько бы воды они не пили, а солнце, не поднимаясь высоко, резало горизонт слепым ножом. ОТГ-141 шли «коротким поводком»: два грузовика прикрытия, группа зачистки в передовом, связисты на хвосте и слушали песни булькающего радио. Город, в который они направлялись, представлял из себя горы обвалившихся глинобитных коробок, с прорезями узких переулков между ними, которые пахли соляркой, перегоревшей проводкой, гниением, мочой и фикалиями.       Песок хрустел на зубах так, будто его специально подсыпали в рот каждому, кто шагал по этому проклятому месту. Ветер бил сухим хлыстом по щекам, гонял пыль по переулкам и жёг глаза. Колонна двигалась размеренно, и только Соуп, привычно на полкорпуса впереди, умудрялся шагать так, будто это не марш-бросок по жаркой пустыне, а прогулка до магазина за молоком. — Хэй, Гоуст, — позвал МакТавиш, чуть сбавив шаг, чтобы идти рядом, — скоро наша малышка уже станет миссис Гоуст, а?       Роуч и Газ переглянулись между собой с пониманием и… отстали на полшага. Так, на всякий случай выдерживая дистанцию, пусть и могли все еще слышать каждое слово. Правда, ответа от лейтенанта не последовало. Он лишь невпечатленно глянул на Соупа, не повернув головы и не замедляясь на пути. — Нет, серьезно, я почти вижу вас двоих нормальными людьми! — не унимался Джонни, ухмыляясь во все тридцать два зуба. — Уютный домик с качелями и прочим, муж и жена, собака… Серьезно, вам бы пошло! — Бред, — в голосе Райли не было ни капли раздражения, только сухая констатация факта, как если бы он обсуждал выбор новой модели бронежилета. — Да ладно тебе! — усмехнулся Соуп, подмигнув Роучу с Газом через плечо, чуть ударив кулаком в плечо Саймона. — Амелия же светится рядом с тобой. Небо и земля по сравнению с тем, какой она к нам пришла два года назад. Да и ты из увольнительной расслабленным вернулся, почти улыбаешься иногда. Мистер и миссис Гоуст, хорошо же звучит, а?       Саймон не ответил сразу. Он шел ровно, его глаза под маской уже на автомате выхватывали темные проемы окон, но внутри что-то сбилось с привычного ритма. Миссис Гоуст. Старая шутка, превратившаяся во что-то большее. Что-то, что эхом отдавалось в его висках с каждым ударом сердца.       Он не строил планов на будущее. Никогда. В его жизни не было «потом». Было только «сейчас» и «выжил». А теперь, стоило лишь косвенно кому-то заговорить, ему самому подумать о подобном, и картинка вспыхивала перед его взглядом сама собой: Амелия с мукой в волосах, смеющаяся на их кухне; босиком на холодном полу, завернутая в его футболку, слишком большую для нее. Слово «жена» ударило неожиданно, но не как угроза, не как цепь, а как… что-то возможное. Не эфемерное или гипотетическое, а весьма реальное, и, что самое ужасное — ничто внутри не воспротивилось. И это пугало больше всего. Внутри не было гнева, холодного отчуждения или полного отторжения подобной мысли, только воспоминания, которые перерастали в то, что еще могло бы быть. У него с ней. У них вдвоем.       Джонни пришлось приложить колоссальное усилие, чтобы замолчать и не улыбаться так широко, когда он заметил, как на долю секунды шаг Гоуста стал тяжелее, как будто тот подумал не о песке и не о миссии. С запозданием МакТавиш понял, что их страшный и ужасный лейтенант и правда представил себе ту картину, которую Соуп описал. Этот человек, живший во тьме и от битвы до битвы задумался об этом. В самом деле задумался.       Секунды тянулись вязко, как этот проклятый песок под ногами. Гул радио смешивался с сухим ветром, а Гоуст молчал. Казалось, слова Соупа растворились в воздухе, но Джонни знал — они застряли глубже, чем хотелось бы Саймону. — Бред, — повторил Райли чуть позже, но голос его стал уже другим. Не отстраненным и не привычно глухим, а слишком сдавленным, будто он пытался убедить сам себя.       МакТавиш ухмыльнулся и сделал вид, что переключился на дорогу впереди, не развивая тему, прекрасно зная, что давление не приведет ни к чему хорошему, но не мог отделаться от внутреннего ликования. Трещина в броне. Разговор не о миссии, о крови или смерти, а о вполне осязаемом будущем. Джонни уже и не думал, что доживет до подобного, но вот он, Гоуст, шагающий по пыли и дерьму, но мыслями находящийся где-то там, с женщиной, которую любил и буквально носил на руках. — Если я когда-нибудь заведу собаку, — вдруг хрипло заговорил Саймон, не оборачиваясь и не меняя ритма шага, — больше всех она будет любить Амелию, а тебя загрызет по моей команде.       Роуч тихо прыснул, Газ кашлянул в кулак, пряча улыбку, а Соуп расхохотался так звонко, что даже парни, шедшие впереди обернулись с недовольными лицами. — Ну все, — протянул Джонни сквозь смех, — я официально слышал намек на обычную жизнь от самого Гоуста. Роуч, Газ, свидетельствуйте, иначе никто не поверит! — Считай, что мы ведем протокол, — серьезно кивнул Роуч, хотя глаза его искрились весельем.       Гоуст хмыкнул под маской, позволяя своим парням насмехаться над собой сколько угодно, но идея о собаке и правда была любопытной. Немецкая овчарка или может быть питбуль?       Все было хорошо. Пустой город с черными провалами окон, узкие переулки, походившие на пасти чудовищ, готовые захлопнуться в любой момент, булькающая связь с редкими переговорами на линии. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и им не стоило удивляться, когда мир вокруг них превратился в ад. Привычный, полный пыли, крови и смерти.       Все началось с одного выстрела, но уже через мгновение за ним последовала целая очередь, которая переросла в оглушительный хор оружие разных мастей. Пыль взметнулась так, будто сам город сыпался на их головы, но они видели подобное уже слишком много раз, чтобы растеряться или не знать, что делать. ОТГ-141 рассредоточились почти инстинктивно: Газ ушел влево, Роуч прикрыл тыл, Джонни рванул вперед, а Гоуст шагнул вправо, прикрывая узкий проход. Мир ускорился в сотни раз, засверкав калейдоскопом цветов и оглушительных звуков. Автоматные очереди резали воздух, гулкие выстрелы дробились эхом о стены, сыпались кирпичные крошки и пыль, но бойцы двигались так, будто каждый из них был шестеренкой одного отлаженного механизма.       Гоуст шагнул к узкому проему, ведя стволом по чернильному провалу окна. Стоило ему увидеть силуэт, как он тут же спустил курок. Тело, в которое врезалась его пуля послушно упало. Саймон уже собирался двинуться дальше, как вдруг почти прямо перед ним раздался хлопок. Металл блеснул между досок, которыми было забито окно на первом этаже. Дурак. Какой же он дурак. Идиот… Боль ударила Саймона в грудь с такой силой, словно кто-то с размаху вогнали в кости кувалду, и его отшвырнуло в стену, по которой Гоуст и соскользнул на землю. Воздух вырвало из легких, и он никак не мог заставить себя сделать ни единого вздоха, тогда как мир сжался до боли. Инстинктивно он прижал ладонь к нагруднику, под которым уже начало разливаться знакомое тепло. Черт… Это было плохо, очень плохо… — Контакт справа! — рявкнул Газ, тут же залив заколоченное окно пулеметной очередью. — Гоуст! — голос Соупа достиг Саймона словно из-под воды. — Роуч, прикрой!       Сверху посыпалась штукатурка, кто-то завыл в соседнем дворе, мотор старого пикапа крякнул и заглох, но для МакТавиша, опустившегося на колени рядом с Гоустом это не имело никакого значения. Бегло он осмотрел товарища, но ничего хорошего увидеть он не мог. Хрипя и хватаясь за грудь, Саймон попытался вдохнуть, но это не увенчалось успехом. Его тело вздрогнуло, а в глазах на миг потемнело. Его бронеплита треснула, швы на разгрузке разошлись, и все трое — Соуп, Газ, Роуч — на долю секунды подумали одно и то же: сердце. — Дави и не смей мне тут помирать, ЭлТэ! — прорычал Соуп, накрыв ладонь Саймона своей и с силой надавив на нагрудник. — Газ, дым!       Серое облако поползло по переулку, скрывая силуэты стрелков. Роуч сел на колено, работая короткими, отрывистыми очередями поверх голов, отсекая огонь на стыке крыш. Газ, не теряя бдительности, юрко отполз в сторону, бросив вторую дымовую шашку, обхватывая еще больше территории, лишая противника возможности наблюдать за их передвижениями… Гоуст чувствовал только давление на своей грудной клетке и то, как теплая кровь сочится из раны. Это было так знакомо, но в то же время… Идиот, вот он кто. Ладно словить пулю в бок или рук, но прямо в грудь? С мрачной болезненной ухмылкой он подумал, что, если не подохнет здесь, маленькая точно оторвет ему голову за такую неосмотрительность. И это было странно. Если бы пуля попала в грудь, а она точно вошла туда… разве он остался бы в сознании? Он не чувствовал себя так, будто умирал. Может быть выброс адреналина?.. — На себя! — приказал Соуп, подхватывая Саймона под руку. — Поднимаю! Раз, два…       Гоуст попытался встать и… у него это вышло. Неровно и не так уверенно, как обычно, но он стоял. Да, в груди что-то болезненно дернуло, дыхание хрипло заскрежетало где-то на самом дне легких, но он упрямо уцепился левой рукой за плечевую лямку Соупа, а правой за стену, и они рывком выдернули его из линии огня. Рядом хлопнул старый кондиционер, пули скололи пластиковую решетку, и обломки заскрежетали под тяжелыми берцами. — Туда! — крикнул Газ, заметив приоткрытую дверь в глинобитную «коробку» с отбитым косяком. — Роуч, тыл! — Соуп втолкнул Саймона внутрь и, как только Кайл с Гари оказались следом за ними внутри, плечом захлопнул дверь и тут же подпер ее стулом, превратившимся в жалкое подобие засовa.       Внутри воняло плесенью, пылью, перегоревшей проводкой и кошачьей мочой. Узкая комната с низким потолком, треснувшим умывальником в углу и выщербленной плитка на полу едва ли подходила для истекающего кровью человека, но ни то что бы сейчас у них был особо большой выбор. Слышно было, как за стеной кто-то орет, как по крыше дробно барабанят легкие, быстрые и определенно нервные шаги. Газ накатил на подоконник мешок с песком — чей-то оставленный самодельный упор — и высунул ствол наружу контролируя переулок и прикрывая подход к двери, у которой засел Роуч с ножом наготове. — Дыши, черт тебя дери, — выдохнул Соуп, посадив Саймона на пол вдоль стены. — Глубоко и медленно. Смотри на меня, ЭлТэ!       Грудь Гоуста словно стягивало ремнем, а после каждой попытки вдохнуть, он чувствовал горящую боль… которая точно была следствием пулевого ранения, но уж точно не смертельного. От боли он начал плохо ориентироваться во времени, но даже если прошло всего две минуты, попади пуля в его грудь, точно задела бы что-то важное, и он уже отключился или от потери крови, или от шока. Тогда что?.. Саймон упрямо скрипнул зубами, ударившись затылком о шершавую штукатурку, и наконец заставил свои легкие вобрать в себя жизненно необходимый кислород. Он попытался оттолкнуть ладонь Соупа от груди, но МакТавиш только сильнее вдавил пальцы, нащупывая кромку разрыва в ткани. — Ранение грудной клетки, вход без выхода, кровит умеренно, дыхание есть, — проговорил Соуп уже автоматически, громко, будто диктовал самому себе отметку в рапорт. — Газ, как там? — Держатся на дистанции, — отозвался тот, следя за ситуацией. — Дым их смутил. Пытаются обходить по крыше. — Роуч? — Чисто. Держу дверь.       Кивнув обоим, Соуп вернул все свое внимание к Гоусту. Одним движением ножа он раскроил жилет по груди друга, вывернул ткань и отлепил липучку. Пластина действительно треснула, кромка подломилась вовнутрь, а на одежде под ней уже расплывалось темное пятно крови. Слишком маленькое для такого ранения, почти полностью накрытое ладонью Райли. Моргнув МакТавиш оторвал руку друга, глядя на кровавое пятно и пулевое ранение, в центре которого что-то блеснуло. — Быть не может… — пробормотал Джонни, отказываясь верить собственным глазам.       Но Саймон явно был другого мнения, потому что, потянув едва заметно подрагивающей рукой цепочку на шее, он достал на свет кусок нержавеющей стали, которую по форме нельзя было спутать ни с чем другим. Жетон. Простой армейский жетон. Жетон, в котором застряла пуля, вошедшая под углом и пробившая жилет, тогда как крошево композита въелось в ткань кофты. Соуп думал, что никогда не увидит ничего подобного. Вероятность такого совпадения была критически мала, но вот оно одно на бесчисленное множество. Большая часть пули была в крови, но самый конец зацепился за нержавеющую сталь, не пуская дальше, к сердцу, которое, судя по месту ранения, точно оказалось бы поражено.       В полумраке глухой комнатки покрытый свежей кровью жетон сверкнул, и МакТавиш увидел выгравированную надпись. Пусть из-за пробившей металл пули остались лишь пара слов, которые можно было разобрать, но «твоя маленькая» и «всегда» он смог прочитать. Пластинка качнулась, поворачиваясь другой стороной, и Джонни увидел кусок номера и позывной: «Шэдоу». Это был ее жетон. Не Гоуста. Амелии. Видимо, отдала в какой-то момент, а Райли его не снимал, и это…       Против воли Саймон издал хриплый смешок, который отдался болью во всем его теле, но это не имело для него никакого значения. Он ухмылялся под балаклавой, как сумасшедший, каким себя и чувствовал, и ему было совсем не стыдно. Если бы не боль в груди, он бы подумал, что спит. — Гоуст? — встревоженно позвал Роуч бросив взгляд на их лейтенанта. — Этот засранец будет жить, — облегченно выдохнул Соуп, но в его голосе звенела нервная пружина подавляемого смеха. — Черт… никогда не думал, что увижу что-то подобное, — его слова начали коверкаться из-за слишком сильного ирландского акцента. — Пуля вошла в жетон малышки, — оповестил МакТавиш остальных. — Чертов сувенир-бронепанель.       Газ коротко прыснул, на мгновение скосив глаза на Гоуста с Соупом, чувствуя легкое облегчение, после чего вернул внимание к улице: — Уже представляю, как будем объяснять в рапорте, что ему спас жизнь жетон. «Сверхсекретная технология, доступна только Гоусту» — не иначе. — Это точно лучше, чем потом объяснять малышке, почему его с нами нет, — сипло отозвался Соуп и сам же фыркнул, встряхивая головой, словно стараясь отогнать даже гипотетическую возможность этого. — Запишите в отчете официальной причиной выживания — «женская прихоть», — хмыкнул Саймон, все еще смотревший только на жетон, в котором застряла пуля в его крови.       Он слышал про истории, когда пули застревали в книгах или блокнотах в нагрудных карманах, но это? Не снимая жетон Амелии, Райли никогда не думал, что это спасет ему жизнь. Кулон его маленькой тени был скорее просто напоминанием о доме, о том, что его ждут, что она где-то там с кулоном-монетой на шее. Это была частичка нее, которую Саймон носил с собой каждый день. Частичка, которая спасла его, когда Амелия была на другом конце света. — Ладно, хватит шуток, — прервал поток мыслей лейтенанта Соуп, выдохнувший всякое напряжение. — Гоуст, дай нормально посмотреть.       МакТавиш сдернул перчатки, облил руки антисептиком, накинул из аптечки стерильную салфетку и нажал, считая до десяти, ощущая, как под пальцами едва ощутимо, но упруго пульсирует горячая кровь. Конечно, это был не фонтан, которого капитан опасался, но и не царапина, про которую можно было забыть. Посинение уже расползалось веером по крепкой груди Гоуста, по краям уже шла злая, подпаленная геморрагия, обещающая здоровенный кровоподтек. Ребро, возможно, треснуло, но, насколько он мог сказать со своими пусть и скудными, но хоть какими-то знаниями об оказании первой помощи, срочная операция была без надобности. — Глубина небольшая, — хмыкнул Соуп, — но зацепило кожу и, кажется, надкостницу. Думаю, дышишь тяжело, потому что удар принял весь корпус. Блеваться кровью не тянет? — Нет, — выдавил Саймон, чуть шевельнув корпусом и тут же поморщившись. — Ребра, мать их… — Будешь стонать позже, — перебил друга МакТавиш. — Сейчас получишь компресс, пластырь, и на выход. Газ, — крикнул он Кайлу, возясь с аптечкой, — у нас шесть минут до подхода «второго», по рации подтверждение прошло.       В ответ со стороны окна хлопнуло, и Газ сменил позицию, спрыгнув внутрь и сев ниже, стреляя из-под подоконника. Снаружи кто-то завизжал и рухнул, металлически лязгнул упавший автомат. — «Второй» на связи, — прорычала рация на груди Газа, пробивая треском. — Подходим с юго-запада. Маркер? — Две дымовые шашки, — отозвался Роуч, коршуном следивший за площадью перед дверью через щели в досках. — Сектор чистим «ножницами». Раненный стабилен. — Принял, две минуты.       Соуп быстро наложил неплохой компресс и даже расщедрился на эластичный бинт сверху, который достаточно крепко давил на рану, чтобы Гоуст не потерял ни одной лишней капли крови. Саймон выдохнул сквозь зубы, когда ткань охватила грудь, но у боли появились края, и это уже было полдела. Сначала дома его точно придушит старший Прайс, относившийся у ним четверым, как к своим сыновьям, а уже потом добьет младшая. Вот угораздило же влезть в эту семейку… — Шевелиться сможешь? — спросил Соуп, глядя в глаза. — Смогу, — коротко кивнул Райли, уже самостоятельно отталкиваясь от стены и слушая обстановку вокруг коробки, в которой они засели.       Бой сместился вправо, узкие дворы приняли на себя шум и огонь, где-то хлопнул выстрел покрупнее — гранатомет или старая подствольная «муха». На секунду весь домик дрогнул, с потолка ссыпалась пыль и еще какая-то дрянь, которой Гоуст не хотел звать название. Снаружи послышались два низких глухих мотора техников и, судя по виду из окна, у которого засел Газ, дымовая завеса стала тяжелее и гуще, а над крышей просвистел характерный звук трассеров. — Выходим по сигналу, — закинув руку Саймона, чтобы тому было легче, заговорил Соуп. — Роуч первый. Мы с Госутом следом. Газ, замыкаешь, — все трое кивнули. — Три… два… Пошли!       Выбив ногой стул из-под двери, Роуч сорвался со своего места, выходя вместе с щепками дерева, тогда как хлипкое подобие двери ударилось о внешнюю стену, впуская в комнату луч белого света с улицы, рассеянного в дыму. Сержант нырнул в проем, уходя низко, и тут же дал короткую очередь по крыше, где на ребре мелькнул черный силуэт.       Перехватив Гоуста покрепче и обменявшись с ним взглядами, Соуп ринулся следом. Холод воздуха ударил в лицо и тут же смешался с горячим запахом копоти; степенные хлопки их автоматов складывались в единый метроном. Они проскочили шесть метров до соседней стены и пригнулись. Плотная очередь просвистела так близко, что Соуп почувствовал, как воздух над макушкой шевельнулся. — Вправо! — Роуч кивнул на пролом в глинобитной, где был крошечный, словно детский, лаз. — Через двор, на улицу!       Они ушли в пролом так же по очереди, как и вывалились из дома, чувствуя себя котами, которых гнали от мусорных баков. Во дворе пахло прелой соломой, траурной сыростью и чем-то животным, но едва ли это волновало ОТГ-141, которая наконец могла передохнуть. Сквозь дыру в воротах они видели, как на перекресток выскочил пикап поддержки: бронещит на кабине и с пятидесяткой на турели. Ствол лязгнул, вздрогнул, и белые трассеры ударили по карнизам, где мельтешили головы. Рев крупнокалиберного оружия был как молоток по барабанным перепонкам, но в то же время внушающим доверие. Еще одна машина заняла второй угол, накрест, зажимая сектор. — Пошли, пошли! — Соуп потянул Саймона к вороватой щели. Роуч уже махал встречающим и показывал ладонью вниз: «осторожно».       Их втянули в карман между бортом и кабиной почти как мешки с картошкой, но сейчас все четверо были бы рады оказаться таковыми. Кто-то из поддержки ухватил Саймона за разгрузку, другой протянул руку, прикрыв голову, чтобы не ударился, Соуп впрыгнул следом, Газ захлопнул борт, и пикап сорвался, выворачивая к юго-западной улочке, унося их прочь. — Еще два километра, и мы в зеленой зоне, — оповестил Соуп, следя за дорогой и перекрикивая двигатель. Он не глядя, на автоматизме, вдавил ладонь в компресс, оставив вторую на плече Гоуста.       Саймон кивнул и, когда шум боя остался за поворотом а рев техники стал ровным, позволил себе немного вдохнуть. Грудь по-прежнему горела, но воздух проникал в легкие и насыщал кровь. Он опустил взгляд на искореженный и липкий от крови кусок металла, к которому успела приклеиться пыль и какой-то мелкий мусор. Краем сознания Райли подумал о том, что жетон нужно будет отмыть, а потом как-нибудь попробовать привести в хоть немного божеский вид. Можно ли было его восстановить? Саймон уже привык засыпать, оглаживая изгибы выдавленной надписи, зная каждый поворот. Пуля и дыра от нее казались неверными. Их не должно было быть. — Хэй, Гоуст, дай-ка посмотреть, — попросил Газ, присаживаясь напротив на корточки. — Хочу глянуть на то, что только что спасло тебе сердце.       Кайл уже протянул было руку, но Саймон стиснул погнутый металл с такой силой, словно от этого все еще зависела его жизнь. Гэррик замер в непонимании, но, видимо, что-то в глазах лейтенанто дало ему ответ, потому что молодой мужчина усмехнулся и плюхнулся на свое прежнее место, откидываясь на бок машины, больше не пытаясь. — Официально заявляю, что больше без жетона малышки на груди вот этого, — Газ ткнул пальцем в сторону Гоуста, — на поле не выпускаем. — Скажу старине записать в устав, — хмыкнул Роуч, искоса глянув на Райли, который был молчаливее даже самого себя до встречи с Амелией, от чего они все уже отвыкли.       Соуп проследил за взглядом Гари и отрицательно качнул головой. Это было далеко не первое ранение Гоуста, но впервые МакТавиш видел подобную реакцию друга на угрозу его жизни. Обычно тот яростно рычал, сплевывал кровь и принимал помощь, словно делая одолжение, но не в этот раз. Что-то еще было не так. Что-то в голове их грозного лейтенанта, который молчал и смотрел только на измазанный в крови жетон с пулей. Едва ли они могли даже предположить, что на долю секунды в его голове впервые за годы проскользнул страх смерти, которую прежде он искал с особым рвением так часто, что уже попросту привык к ее присутствию рядом со своим телом. Но теперь, глядя на эту пулю, которая должна была пробить его сердце насквозь, Саймон мог думать только о женщине с небольшим шрамом на брови, кривой улыбкой и серыми глазами. Вибрация борта проходила по его ребрам неприятной пульсацией, но где-то под всем этим ворочалось простое, тяжелое чувство, будто внутри встала на место деталь, которую он давно искал, но теперь боялся признать и назвать. Словно, скажи он это вслух, остатки того, что он знал, рухнут, как карточный домик, потревоженный ветром.       Сейчас все равно было не время. Выдохнув и сунув жетон под окровавленную одежду, ближе к коже, где металл снова стал бы теплым, Гоуст поднял взгляд, осматривая улицы, по которым они ехали, заставляя себя сосредоточиться на реальности. Справа мелькнула полоса более светлых строений, слева показался затянутый грязно-желтым маревом пустырь. Город с черными пастями окон и кровавыми, хрипящими дворами остался позади, в клубах пыли, тогда как впереди начиналась зеленая зона, медики, холодная вода и чистые простыни. — Эй, — позвал Джонни, заметив состояние друга. — Только не вздумай умирать от счастья, что тебя спас ее жетон. Нам еще твердо отнекиваться, когда нас спросят, почему у тебя на груди жетон не по уставу. — Скажу, что это новый стандарт, — хрипло отозвался Гоуст, встретившись со знакомым взглядом голубых глаз МакТавиша. — Для тех, кто ценит жизнь. — Если что, могут задать этот вопрос малышке, — ухмыльнулся Газ. — Она им все по пунктам расскажет.       Роуч весело фыркнул, щелкнул предохранителем, переводя оружие на «безопасно», и, как всегда после боя, стал медленно считать вдохи и выдохи, приводя себя к одному ритму с мотором. Саймон позволил голове скользнуть по борту ещё ниже, настолько, чтобы не тянуло рану. Боль никуда не ушла, дышала вместе с ним и отдавала тупой ломотой, но она уже перестала быть приговором, приковывающим к месту и лишавшим всяких сил.       Как бы Райли ни старался, мысли возвращались на прежнюю орбиту. Он думал о том, как расскажет ей. О том, как положит этот перекошенный кусок металла ей на ладонь и увидит, как на секунду дрогнут ее ресницы. Совсем чуть-чуть, как бывало, когда она сдерживала улыбку или гнев. О том, что теперь, как бы ни была далека и чревата эта работа, у него на груди останется след и от пули, и от нее. Возможно, Амелия обругает его за то, какую глупую ошибку он допустил. Возможно, оставит кару на потом, первым делом заботясь о нем, как делала это всегда. Точно будет переживать — всегда переживала, когда видела его кровь, сколько бы раз это ни повторялось, и сколько бы ее крови не видел он — и осознание этого отдавало горечью на языке. Возможно, стоило прихватить что-то из этой дыры, чтобы сместить ее фокус внимания. Но что? Здесь один песок, камни и дерьмо. Нужно было что-то найти. Саймон ненавидел видеть ее грустные глаза. Уж лучше еще одну пулю в грудь. Он обязательно что-нибудь найдет.       Пикап затормозил, шины зарылись в песок, мотор стих, и звуки мира внезапно стали мягче. К ним уже бежали медики от белых повязок с красными крестах на рукавах которых начинало рябить в глазах. Возможно, Гоуст потерял больше крови, чем ему казалось. Это могло повлечь проблемы. — Он стабилен, — бросил врачу Соуп вместо приветствия, резво спрыгнув на землю. — Ранение в грудь, частичное проникновение, без признаков открытого пневмо. Компресс наложен, сознание чистое. — Прекрасно, — кивнула она, уже накидывая на грудь холодный датчик, щёлкая липучками манжеты. — Мы о нем позаботимся.

***

      Дорога домой всегда пахла одинаково: горелым керосином в ангарах, мокрой тканью незнакомых курток и паршивым кофе в картонных стаканчиках, которые почему-то всегда оказывались горячее содержимого. Их рейс сел ближе к вечеру, снег еще не растаял и под ногами была каша — уже не лед, но еще не вода.       Соуп первым спрыгнул с трапа, повел плечом и зевнул, потянувшись, как будто они вернулись с короткого учения молодняка, а не провели больше месяца у черта на куличках; Роуч хрустнул шеей, даже не открывая глаз; Газ криво усмехнулся, заметив знакомый силуэт у стены ангара и, хлопнув остальных по плечам, кивнул в ту сторону. Стоило им проследить за его взглядом, как по команде, на душе у всех троих стало на тон спокойнее. Тоже дома. Тоже жива.       Она пошла им навстречу, как делала это каждый раз, когда они замечали ее, с уже знакомыми термосами в руках, которые парни с радостью разобрали, притягивая Амелию в общие теплые объятия. Во всяком случае это работало, пока Саймон не сошел на землю последним из них, и внимательные глаза Амелии не заметили то, что сумка, которая обычно была на его плече, сейчас лежала в ладони, а движения казались скованными. Отстранившись от Роуча, она внимательно осмотрела его с ног до головы, словно стараясь зацепиться за что-то взглядом, но Гоуст был профессионалом своего дела и внешних следов не было. Хмыкнув, она преградила ему дорогу и нахмурилась, а потом не церемонясь дернула молнию его куртки. Где-то за ее спиной прыснул МакТавиш, но едва ли ее это интересовало так, как контуры перевязи на груди под футболкой. — Идиот, — тихо сказала она вместо приветствия. — Я вернулся, — парировал Саймон, глядя на ее макушку сверху вниз.       Она шагнула на полшага ближе, как и он. Они не прикасались друг к другу, но в этом и не было надобности, уже зная тепло и вес напротив, зная ощущение касания… Вокруг проходили люди, гремели колесами грузовые машины, кто-то хлопнул Соупа по плечу, Газ кому-то махнул, Роуч отошел чуть в сторону… Мир шумел, но вокруг них было тихо. Наконец Амелия сделала первое движение и прикоснулась, но не к его балаклаве, не к груди, а бережно обхватила запястье, забравшись пальцами под куртку и перчатки с нарисованными костями, подушечками находя устойчивый и ровный пульс. Какое-то время она стояла так, считая сокращения его сердца, пока наконец не кивнула и не подняла на него взгляд. — Кто такой талантливый, что достал тебя ножом? — Это был не нож. — Не нож? — Амелия нахмурилась, а ее взгляд метнулся к его груди. — Но пуля бы… — она вновь подняла на него глаза, но теперь они были полны непонимания и тревоги.       Не говоря ни слова, свободной рукой он дотянулся до воротника, а потом потянул, пока на свет не показался жетон. Помятый и покореженный, с рваной дырой от пули ближе к краю. Ее жетон. Прайс замерла, в неверии глядя на пластину нержавеющей стали, которую, она знала, он никогда не снимал с тех самых пор, как та оказалась в его руках. Этого просто не могло быть. Протянув ладонь к жетону, она коснулась его, очертила отверстие… на рваных краях которого с трудом, но можно было рассмотреть крошечные частички запекшейся крови. Амелия разжала пальцы, и беззвучно пластина упала точно туда, где была выпуклость перевязки. В район сердца. Она смотрела на металл, как на живое существо, которому вдруг вздумалось дышать. Секунду. Две. Три. Холодный воздух вечера шевелил ее волосы, но Амелия будто не замечала, даже не моргала, только пальцы сжались на его запястье сильнее. Не больно, просто будто желая убедиться, что под кожей все еще бьется пульс. — Саймон… — выдохнула она почти беззвучно, но другие слова так и утонули в ее горле, не найдя выход. — Жив, — напомнил он.       Прайс судорожно кивнула, заставляя себя перестать думать о том, что могло произойти, пройди пуля по чуть иной траектории. Ладонь с его запястья соскользнула на край молнии, после чего недрогнувшей рукой Амелия застегнула его куртку на прежнюю высоту, будто этим можно было зашить и дырку в жетоне, и ранение под бинтами. И только после этого она позволила себе чуть прикоснуться костяшками к его груди поверх ткани. — Джон ждет, — не отрывая глаз от его груди, хрипло сказала она. — Подождет еще, — возразил Саймон, не позволив Прайс отойти или отвернуться. — Я еще не заплатил компенсацию.       Он сунул руку в карман, и на мгновение морщинка между бровей Амелии вернулась — осторожная, недоверчивая, как всегда, когда он делал что-то непредсказуемое — но это продлилось лишь несколько секунд, пока он не разжал ладонь. Первое, что она увидела — характерный блеск потертой латуни. Небольшой кругляш с отброшенной крышкой, потемневший и с тонкой паутинкой трещин на стекле. Стрелка, как живая, дернулась, а потом встала, послушно указав на север. — Компас, — сказал очевидное он будто это могло что-то объяснить.       Только вот не могло. Не сейчас. Мысли Амелии метались и были в полном смятении. Осторожно забрав явно не новую вещь с ладони Саймона, она повернула его к себе и посмотрела на то, как дрожащая, будто в неуверенности, стрелка повернулась, а потом верно указала направление. Бережно она провела большим пальцем по трещине, после чего подняла взгляд на Гоуста, который следил за ее реакцией. — Где нашел? — Небольшой базар уцелел в южном квартале, и это было одно из немногих мест куда врач отпускал меня пройтись, — отозвался он, будто между делом. — Работает плохо, но… работает. — Зачем? — Чтобы у нас всегда был общий север, — честно ответил Райли, чувствуя нотку удовлетворения в груди от осознания того, что у него и правда вышло переключить ее внимание, как он того и хотел, когда искал что-то стоящее. — Чтобы всегда возвращаться домой, — Саймон почти невесомо коснулся ее запястья на своей груди и чуть прижал.       Соуп в стороне нарочно громко кашлянул, заглушая слишком личные для чужих слова, пусть из слушателей и были только Газ да Роуч, которые так и так сделали бы вид, что ничего не слышали.       Амелия не улыбнулась, не хмыкнула, не рассмеялась, только еще раз провела большим пальцем по трещине на стекле, поджав губы и словно обдумывая что-то. Спустя, казалось, вечность, она молча закрыла крышку, которая звонко щелкнула. Прайс редко терялась в словах, но сейчас просто стиснула кругляш. Она даже не могла точно сказать в чем именно была причина: в том, что Саймон мог умереть, что спас его ее жетон или этот неожиданный маленький подарок, который почему-то ощущался куда важнее, чем выглядел. — Работает, — совладав наконец со своим голосом, тихо сказала она, найдя лучистые карие глаза напротив. — Этого достаточно.       Она на пробу вслепую щелкнула крышкой, и, не дожидаясь подсказок, аккуратно сунула компас в левый нагрудный карман пуховика. Так, чтобы металл лежал крышкой к телу, а стрелкой наружу. — Будет тут, пока ты здесь. — А когда меня не будет? — Будет там же, — отозвалась она так, будто речь шла о скрепке или карандаше. — Чтобы ты потом не спорил со мной где был север. — Я никогда не спорю об этом, — чуть поморщился Саймон, сложив руки в карманах куртки. — Ты споришь молча, — со знанием дела парировала она, постучав кончиком пальца по его груди, и наконец позволила уголку губ дрогнуть в улыбке. Недолго, на одну секунду, но этого хватило, чтобы дать понять, что часть ее тревоги отступила. — Эй, лебеди-пингвины, — позвал Соуп, уже давно маявшийся без дела в стороне вместе с Газом и Роуче, — старина уже, наверное, вторую сигару заканчивает. Не поспешим, и он придумает, что всунуть нам в задницы, чтобы придать ускорения. — Уже идем, — глухо отозвался Гоуст, и, взяв ладонь Амелии в свою, ненадолго сжав, потянул ее в сторону остальных, чтобы отпустить лишь в последний момент.       Устный отчет у Прайса был сухим, как песок в тех переулках и состоял из одних только имен, инструкций и цифр, благодаря чему не занял много времени. Зная то, что Саймон ранен, Джон не стал мучать их с расспросами, просто распорядившись о том, чтобы полноценный отчет был на его столе через три дня. Куда важнее для него сейчас было, чтобы все четверо поели, получили надлежащий уход от врачей, а потом отправились отдыхать. Чего парням точно не хватало, так это сон. Бумаги могли подождать какое-то время.       Доктор Луст, всегда латавший членов ОТГ-141, то и дело кидал недовольные взгляды в сторону Амелии, ворча о том, что это она научила Гоуста плохому, хотя по его шрамам было очевидно, что пули он ловил и до ее появления, но врача этого не останавливало. И, конечно, Саймон не возражал, кажется, слишком довольный каждый раз, когда их сравнивали и обобщали, даже если речь шла о таких несуразных вещах, как ранения и внимание к своему здоровью. За время после той операции рана уже чуть затянулась, но растекшийся синяк все еще выглядел явно болезненно, что объясняло скованные движения. — Края чистые, — обработав рану, хмыкнул Луст, готовя компрес. — Повезло. — Да, мне уже говорили, — отозвался Саймон, ухмыльнувшись под балаклавой.       Девушка еле сдержалась от того, чтобы второй раз за вечер сказать: «идиот». Какое-то время врач работал в тишине, наклеивая компресс и стягивая ребра эластичным бинтом, пока наконец не удовлетворился результатом, взяв в руки карту Райли, кивком разрешив одеться. — Никаких подвигов, тренировок и даже малых нагрузок еще минимум четыре дня, — проинструктировал он, черкая что-то в бумагах. — Потом посмотрим по состоянию. Это понятно, лейтенант? — Так точно, — отозвались они оба, заставив врача вздрогнуть, а потом качнуть головой в бессильном смирении. — Можете идти, — просто сказал Луст, уходя к своему столу.       Повторять дважды было не нужно. Находиться в медицинском блоке не нравилось никому и никогда, но одного: «Пойдем, у меня есть чай» — от Амелии хватило, чтобы отношение Гоуста изменилось, как и курс направления на вечер. Ее «у меня» означало «в моей комнате», но он знал, что за этими словами скрывалось куда больше: «в безопасности», «в тишине», «без чужих».       Войдя в комнату, которую он знал так же, как свою собственную, Саймон отметил все изменения, произошедшие за время его отсутствия, коими были только две новые книги на полке и плюшевый медвежонок, переехавший с тумбочки на кровать рядом с подушкой, тогда как в остальном все было прежним. Тепло и приглушенный свет настольной лампы, запах яблока с корицей и чайник на столе, который она купила больше полугода назад, его куртка на крючке при входе и отданная Амелии его собственными руками, заношенная едва ли не до дыр, толстовка на спинке стула. От вида того, как его вещи постепенно смешивались с ее, на душе становилось теплее, как и от знания того, что комплект ее одежды лежал в его шкафу, а в ванной была зубная щетка, хотя расстояние между их дверьми было смешным. Повесив сегодняшнюю куртку на крючок рядом с той, что уже была там, и скинув ботинки, Саймон привычно забрался на кровать Прайс, глазами наблюдая за тем, как Амелия неспешно ставит воду и достает из ящика кружки и сита для заварки. — Как собираешься обходить устав? — полюбопытствовала она, щелкнув кнопкой чайника и прислонившись к собственному столу. — Чужой жетон, личные предметы на груди… Прийдется объяснять. — И это говоришь ты? — усмехнулся Саймон, стянув с головы балаклаву и оставив ту на тумбочке. — Меня не поймали и не поймают, — напомнила ему Амелия. — Так что будешь делать? — Напишу докладную, если потребуют, — пожал плечами он, словно в этом не было ничего такого. — Обоснование — ценю жизнь. В конце концов много кто что носит, пусть это и не по уставу. В любом случае тебя я в это впутывать не собираюсь. — И кто поверит в том, что я не твоя соучастницу? — резонно спросила она, постучав пальцем по своему карману брюк, куда переложила компас, и небрежным движение вытянув цепочку с кулоном из-под одежды. — У нас два-один, лейтенант.       Саймон фыркнул, понимая, что спор был проигран еще с первого ее слова, и это было редкое поражение, которое он был не против принять. Тем более что уже совсем скоро ему был вручен утешительный приз в виде кружки горячего чая каркаде, легко узнаваемый и по отличительному насыщенному красному цвету, и по запаху. Когда же Амелия села рядом с ним, перекинув ноги через его бедра, не прислоняясь к торсу, стало совсем хорошо. Идеальным могло бы все стать только в том случае, если бы она легла на него сверху, но, к сожалению, пока что из-за раны ему это было противопоказано. И, если самому Гоусту было плевать, его маленькая тень скорее отправила бы его спать в его комнату, чем допустила бы причинение ему дискомфорта или боли по неосторожности. Правда, позднее ночью он все равно притянул ее вплотную к себе и, повернувшись на бок, переплел их ноги и обнял руками, тогда как Амелия свернулась клубком в неровном гнезде его теплого тела, дарившего безопасность.       Дом. Он был прямо здесь. Его север.