Подражатель

Называемый Седефкар, тот, которому приятным было прозвище Фархад, человек с вечными серебряными слезами в уголках глаз — он вырастил ветер в рукавах и пустил сизую птицу в арках каменного двора. Говорили, он согласился войти в Сонную Группу, потому что бежал от подлинного Седефкара, своего наставника. Будто бы зависть толкнула его похитить гонорар за Султанахмет и оставить Седефкара Эльбасанского на отравленной земле, где его преследовали за ересь; и теперь трус выстраивал за собой лабиринт из красной глины, лабиринт-маяк, слава о котором разойдётся по свету и притянет оригинал к слепку. Через убийство подражатель станет единственным Седефкаром Мехмеди Эльбасанским. Так или иначе, лабиринт из красной глины, меди и кирпича остался пустым; в чистоте сохраняется киноварный сад, где осень поймана в силок и стены отмечены вечным запеканием пряной крови, а слепорождённый циркон местных почв созревает в переулках тяжёлыми гроздьями, подобными кистям винограда; ягоды лопаются на языке ароматом прелого листа и пресного хлеба. Седефкар Эльбасанский не пришёл к решётчатому маяку. Может, он умер на землях Османской империи — с собственным золотом, влитым в глотку. Может, не существовал никогда. Называемый Седефкар в глазах своих близких был тем, кого когда-то оставил позади, но страх разоблачения окружил его плотной оболочкой, непроницаемой для веры.

*

Существует мнение, сообразно с которым главный архитектор Голубой Мечети был христианином. Это предположение происходит не из прошлого, а из настоящего Седефкара; его имя созвучно с греческим Серафимом, а преследования, которым он подвергся после воцарения нового султана, указывают на его инородность внутри мусульманского общества. Сторонники этой версии не обращаются к биографии Седефкара-Серафима до Голубой мечети. Их аргументы почерпнуты во времена строительства и опираются на отношения с Ахмедом Первым, нанявшим группу Седефкара. Ахмед Первый осел в чернилах современников человеком, терпимым к иноверцам и изменениям; он предпринимал попытки вывести Османскую империю к статусу светского государства — самым ярким его поступком в рамках нового пути государства было нанять христианина для воздвижения Величайшей мечети империи. Впрочем, никаких свидетельств, указывающих на вероисповедание Седефкара на данный момент не существует; внутри двора наблюдалось возмущение выбором султана, но его следует связывать скорее с молодостью и безвестностью Седефкара, и, как следствие, недоверием к нему. Несмотря на недостаточную почву, сторонники Серафима соединяют его дерзость, мнимую неграмотность и репрессии в полотно, называемое теорией креста. Через неё возможно объяснить положение Седефкара при наследнице Ахмеда, её жестокость в отношении творца жемчужины. Кесём-султан отвергала политику предшественника. Иноверец на стройке века был для неё недопустимым святотатством, и слава Седефкара обернулась против него. Дальше теория распадается на две ветви — одни считают Седефкара загубленным в тюрьме, а другие полагают, что он мог бежать с частью гонорара в Европу или Индию. Есть и те, кто полагают Седефкара погибшим, но не исчезнувшим бесследно. Будто бы его ученик, то ли предавший учителя, то ли благословлённый им, живым покинул страну с золотом и, нанеся на губы имя учителя, скитается теперь по Европе и называет себя Седефкаром Мехмеди Эльбасанским — не то во исполнение его воли, не то из зависти. Последнего варианта Фархад никогда не озвучивал, но это предположение испаряется из пустот между его словами. Разворачивая паутину его судьбы, мы повторяем: утверждается, предполагается, известно. Но на чьи слова опираемся мы, зрители театра этой души? На слова и свидетельства самого Фархада. Под именем Захарии ибн Фадлана он оставил записи о судьбе своего наставника — и в то же время сохранил для себя изнанку лжи. Тщательность части его документации, как и лакуны в иных областях письменной памяти, продолжают внешний театр, первый акт сцены, разыгрываемой разумом. Он стремился оставить определённый образ, а в зазорах между его и чужими словами, в упущениях и избытках его дневников сохраняется реальность. Фархад надеялся заместить Седефкара Эльбасанского. Он выучился лютне и вплетал звук в камень, словно ленту в косу, лишь чтобы подманить кумира, как зверя подманивают пищей. Мечтая скрыться от прошлого, он вновь и вновь воспроизводил своё предательство в новой среде — иногда на сцене, иногда подлинно. Тайна, которую он желал скрыть, содержалась в его костях подобно солям фосфора. Он набрасывал на мир петли притворства, проводя ложные пути от первичного обмана, но всё равно возвращался к его зерну, к тропу собственной судьбы — к ученику, предавшему учителя. Версии прошлого, разыгранные им самим или вынутые из полуправды, начинаются от прямого самозванства шайтана и приходят к неслучившемуся похищению, которое существует только на внутренней сцене Седефкара — его так ранило завершение стройки, растворившей в себе его жизнь, что Седефкар Мехмеди Ага и Седефкар Эльбасанский разделился в соединённом уме последнего на двоих людей, и тот, кто родился в албанских землях, не был равен строителю мечети. И теперь отлучённый от родины Седефкар Мехмеди Ага стремится вернуть себе дважды украденную жизнь. Двойное похищение в рамках одной судьбы — кротовая нора имени Седефкара Эльбасанского, соединяющая двух Мехмеди в потоке пространства. Маленький уроженец албанских земель нырнул в жизнь и выплыл из неё обездоленным, но научившимся желать. Но Фархад так много лжёт, что странным было бы принять историю о Голубой Мечети. Потому как она была возведена задолго до рождения Фархада — в противном случае ему должно быть около двухсот лет. Тогда история о кротовой норе не в имени, а в реке, которая в течении обернулась морем, начинает обретать смысл. Неважно, жил ли Фархад во времена Седефкара или родился в свой период, был ли он человеком или духом из огня и ветра — имеет значение лишь желание стать Седефкаром, который оживает в театре его души. Безымянное, бесплотное существо выходит в век из солёной амниотической жидкости и вливается в чужую судьбу с сильным желанием. Это ясно нам, зрителям внутреннего и внешнего театра, а те, кому доступна только первая сцена, находятся во влиянии паутины. Нина, укрываясь своим оккультизмом, считает Фархада демоном; Люричева находит его самозванцем, убийцей учителя, а Стаматины, противореча внутри себя, полагают Фарахада истинным Седефкаром. Каждая из версий имеет грань правды и привесок обмана, и все судьбы Фархада объединены целью — он так стремится быть Седефкаром, так желает убить его, что не замечает простой истины: он уже достиг цели. Так или иначе их связь признают все, кроме его самого. Он стал Седефкаром в тот момент, когда, подобно ему самому, последовал за созвездием Близнецов. Помешательство на собственном предке было репетицией инициации, представленной помешательством на парных звёздах.