Часть I

Ночь, очаровывающая нежной тишиной и светом ласковой Луны - состоящая порой из звуков движения машин, куда-то спешащих, криков пьяниц, еле плетущихся домой, рычания монстров, что, кого-то сжирая, без наказания трусливо прятались в тенях - медленно сменяется утром, мягким и добрым, его лучами, осторожно просачивающимися сквозь окна и шторы. Пение умиротворённое сверчков превращается в музыкальные споры птиц, озорные и вдохновляющие. Во многих домах и квартирах начинают просыпаться взрослые, дабы порадовать с любовью приготовленным завтраком перед занятиями в школе своих детей, ещё чуть улыбающихся от увиденного во сне. Подходит к концу рассвет - и мир наполняется теплом греющего солнца, что помогает забыть о тревогах и тьме. О криках ужаса и агонии, которые - каждый знает охотник - беззащитными людьми и чудовищами кровожадными и сегодня будут услышаны вновь... Раздаётся будильника звон, резкий, пугающий, будто пистолета выстрел, - и он, Аки Хаякава, как и всегда прежде, глаз не открывая, но из грёз своих всë же выпав, не поворачиваясь на бок, на спине беззаботно продолжая лежать, ладонь еле подъёмную протягивает к телефону, что лежит на невысокой тумбе. Вот только, рукой махнув, не находит возле кровати парень ничего, кроме воздуха, кроме пустого пространства. "Что за черт?" - слышит в голове он свой голос, растерянностью наполненный, перемешанный с раздражающим криком мобильника, после чего, глаза приоткрыв, увидев, что тумбы нет вовсе, от подушки манящей - как никогда прежде - отпрянув, начинает, тяжело выдыхая, на полу сотовый искать ещё не проснувшимися, еле послушными пальцами. В глазах плывёт всё - ничего непонятно. Голову сжимает, да так больно, неведомая какая-то сила. И, пусть он лежит уже, почему-то есть желание взять и упасть, с грохотом, чтоб каждый услышал, сознанье потерять. Хаякава находит его - в кармане собственного пиджака, что по какой-то причине вчера - или сегодня в лунное время? - на полу оказался, спрятан был под кровать. Что вообще происходит? Где он? Почему его тошнит? Он что, не выспался? Точно ли утро сейчас? Семь утра? Ровно ли? Почему вставать на ноги так неохота? Все эти вопросы кружились у Аки в голове, друг за другом, снова и снова, пока не осознал он, что потолок, на который сейчас смотрит, что пол, на который недавно глядел, что кровать, от движений чуть скрипящая - всё вокруг - не из его квартиры вовсе. От осознания, что в доме чужом оказался, что гостем стал желанным иль нежданным, вмиг ощущает парень, как по телу пробегает мелкая дрожь - почему-то, кажется, приятная. Он поворачивается, неуверенно, напуганный будто, словно знал, что может увидеть. И... Верно: перед ним лежит Химено, сопящая, так нежно, тихая, милая - прямо как кошка, уснувшая возле окутывающего уютом камина. Она сладко спит? Или вид делает, что телефона, теперь заткнувшегося, не слышала совсем? А если не притворяется, то отчего ж так крепко в сон погружена? Аки задал бы себе эти вопросы, обязательно, если б не мысли иные, заполонившие жадно голову. Ведь он вчера выпил - четыре бокала - если помнит верно. И слушал, не без радости на лице, как Старшая ругает весь мир вокруг с энтузиазмом, напившись. Кажется, они вместе смеялись, весело по улицам разгуливая, сигареты курили, изо рта пар полупрозрачный в воздух пускали. На лавках дворовых сидели, за озорными детьми наблюдали, порой ухмыляясь. Вот только... Что потом было? Разве он помнит? Всё так смутно. Почему сейчас с ней под одеялом одним? Почему еë плечом, лишь лямкой майки укрытым, любуется, на локти оперевшись? В нижнем ли перед ним девушка белье? Почему рубашка его так смялась, почему расстегнуты пуговицы до низа живота? Почему лег в постель в брюках и носках? Неужто напоен был? Обманут, одурманен, через хитрость затащен в кровать? А если нет, то отчего так на щеках горячо, отчего лицо краснеет при мысли, что его грудь целовали, что на шее засосы оставить пытались? Манят ли его сейчас эти губы, мягкие, тёплые? Хочет ли он их коснуться? На вопросы эти все, душу обжигающие, приятно и не слишком в тот же миг, ответить Хаякава был не в состоянии - или не в силах, возможно. И потому, чуть повыше подняв одеяло, им укрыв Химено - то ли от растерянности, то ли из заботы - лишь вздохнул парень, не без протяжного, томного стона вставая с постельного места. Аки шатает - то в одну сторону, то в другую, пока пытается он застегнуть пуговицы белоснежной рубашки. Так и тянет всё тело его к полу, пока поднимает он свой чёрный пиджак. С трудом делает шаг, чуть не падая на ровном месте, навстречу дверному проему, соединяющему уютную - пусть и не убранную, пропитанную лёгким ароматом сигарет - комнату с небольшим коридором. Проходит еле-еле, тяжело, с жаждой за стену рукой ослабленной хватаясь, мимо кучки чёрных и белых носков, мимо невысокой горки грязной одежды - футболок, маек, рабочей формы и нижнего белья, обычного и кружевного - заворачивает за угол, устремляясь к двери в ванную комнату. Сам того не желая, надавливает всем своим весом на раковину, чуть от стены еë не отрывая, вынуждая ту мелодично, чуть жалобно проскрипеть. Руки подставляет под струю холодную воды, лицо умывает, в глаза капли втирая, грубо и черство, чтобы состояние беспомощное и жалкое скорее прогнать. Так повторяет Хаякава три раза - может, пять - после чего, выдохнув с облегчением, уже чуть энергично, поднимает к зеркалу томный свой взгляд. По привычке осматривает свои щеки, шею, подбородок - проверяет их на наличие мелких волосков. Собирает пока ещё не ухоженное гнездо на голове - большую его часть - в единый хвостик, протягивает ладонь к аккуратненькой полочке, подчёркивающей величие овального стекла, отражающего реальность. И осознаёт, что нет пред ним ни намека на резинку, которой изо дня в день связывает он свои грубые средней длины волосы. Распахнув глаза, выпустив через мгновение из руки пряди цвета чёрной смолы, Хаякава осматривает, внимательно, словно изучая, раковину, затем - ящик, висящий слева от зеркала. Но не находит ничего, кроме двух зубных щёток, трёх кусков мыла, аптечки, нескольких лекарств - таблеток для повышения или понижения давления, растворимого порошка для снижения температуры, пары колбочек с некими растворами - и валерьянки. Это она распустила его волосы, верно? Развлекалась с его резинкой, словно с детской игрушкой, ведь так? Касалась еë губами? Кусала зубами, смотря с вызовом, игриво ему в глаза? Без спросу, грязно, без разрешения все эти мысли лезли в его голову, пока закрывал Аки дверку настенного шкафчика плавным, лёгким движением. Выпрашивала ли поцелуй за право получить обратно то, что ему принадлежит? Нежный или страстный? Насколько тёплый, горячий? Куда прятала, тихо смеясь, от него резинку - только лишь под подушку? Или ещё и под нижнее своë бельё? От всех пошлых этих вопросов горел, чуть краснея, Хаякава, в четвертый - или шестой уже - раз умыв лицо и протянувшись к полотенцу, источающему лёгкий, чарующий аромат её духов, по вкусу - так он привык считать - напоминающих шоколадно-ореховую карамель. Казалась ли её кожа настолько же бархатной, как ткань, которой сейчас касается своим лбом? Вдыхал ли он с мимолетной жадностью, с желанием этот запах, когда касался её тела? Так и не дав ответа ни на один из своих вопросов, постыдных, похотливых - принадлежащих будто не созревшему еще ребёнку, парень покидает ванную комнату. Застегнув пуговицы на манжетах - наконец лишившись ощущения пьяной немощности в кончиках пальцев и плечах, локтях, коленях, что того сделать бы ранее не позволило - проходит теперь уже уверенным, живым шагом на кухню, заглядывая по пути краем глаза в прихожую, дабы убедиться, что галстук его висит среди весенних курток и лёгких шарфов, а не валяется под кроватью, окном - в холоде и одиночестве - или одеялом - в тепле, возле, быть может, её ног. Отыскав в не самом забитом различными гарнирами шкафчике рисовую крупу, Хаякава зажигает средней величины конфорку газовой плиты, наполняя помещение бархатным теплом. Ставит на огонь кастрюлю с ещё холодной - почти ледяной - водой, после чего, недолго думая, проверяет дату, указанную на консервной банке с белой фасолью. Открывает холодильник - но не видит ничего, кроме трёх банок пива, стоящих рядом с коробкой куриных яиц, прозрачный бесцветный пакет с тремя алыми помидорами, двумя желтоватыми перцами и, словно трава, зелёным огурцом. Не заприметив никакого соуса, нежно-острого или кисло-соленого, что мог бы придать пище более запоминающийся вкус, тяжело оттого вздохнув, Аки набирает в руки по два яйца. Одну половину из них оставляет на кухонном столе, в небольшого размера пиале, другую - отправляет, парой ловких движений разбив ножом скорлупу, жариться в чуть отдающем приятным ароматом масле. Слушая журчащие всплески кипящей, потихоньку испаряющейся воды, уже превращающей твёрдую крупу в мягкое, тающее во рту наслаждение, парень нарезает из двух третьих огурца четырнадцать средней толщины колец. Улавливая звук тихо взрывающихся мелких пузырей, доносящийся из сковороды, подготавливает блюдце с шестью дольками сладкого перца и восемью полумесяцу подобными частичками сочного томата. Тушит огонь, поворачивая один переключатель, затем - второй. Выкладывает еду на тарелки, плоские и маленькие, глубокие и большие, дополняет всё последними штрихами, разбивая заранее приготовленные яйца - и Какэ Гохан, пусть и без чуть островатой зелени лука или нежно растекающегося плавленного сыра, лишь с бобами белой фасоли, наконец готов. Аки подметает пол, накрывает стол к официальному завтраку, так как иначе - стоя у окна, сидя на кровати, уткнувшись в газету или телефон - есть попросту не может, не привык. Положив к тарелкам столовые приборы - пусть и не на белые, словно нежный снег посреди зимы, мягкие салфетки, в которых Химено, он это знает лучше, кажется, еë самой, нуждалась лишь по праздникам - усаживается на своë место, возле окна, к нему спиной. Протягивает ладонь к вилке, лежащей между двумя деревянными палочками и столовой ложкой - и, застыв на пару мгновений, подняв на секунду взгляд ко стулу, предназначенному хозяйке дома, прислушавшись к тишине, нарушаемой звуками природы и песней живого города за окном, осознаёт: она так и не проснулась. — Дура. - с неким раздражением, сам того не замечая, шепчет он себе под нос, вставая с неохотой вновь на ноги. Как можно продолжать лежать в своей тёплой, мягкой кровати, когда весь мир вокруг вовсю уже бодрствует? Как можно настолько напиться, чтобы забыться во сне? Разве это профессионально? Разве так должен вести себя охотник на демонов? Тяжело, с недовольством выдыхая, с холодом сводя чуть густые свои брови к переносице, задавал Хаякава себе эти вопросы, в очередной раз передвигаясь вдоль коридора. Что вообще может ей сниться, раз так пробуждаться от грëз не желает? До скольки не спала она, что глаза открывать даже не думает, пусть и пробилось в комнату давно уже солнце со своими мягкими лучами? Вновь спрашивает он себя, уже шагая через невысокий порог и устремляя взор свой к еле слышно сопящей пьянице, что спустила вновь одеяло пониже, на уровень чуть ниже груди, словно кого-то пытаясь соблазнить, и вытянула - будто начинающая балерина иль современная танцовщица - руки свои к свободному пространству над головой. И затем, оказавшись в одном лишь от неё метре, замирает, словно от оцепеняющего мороза. Почему это так сложно? Почему вовсе не легко пробудить ему близкого своего друга от манящего сна? Ведь так он часто касался еë плеча прежде - без каких-либо затянутых размышлений - чтобы проснулась, когда были они в том или ином баре, наедине иль в компании своих дорогих коллег, напарников, воспитанных и трусливых, благородных и лицемерных, тихих и сумасшедших. Неужто отличается - хоть чем-то - день сегодняшний от всех тех, что были до него? Как ему хочется ответить себе: "Конечно же нет". Как желает Хаякава себе солгать, затем добавив, рот не открывая или вслух: "Ничего особенного". Но разве мог он не заметить, что на небе в этот раз вовсе не яркие и еле видные звезды, окружающие собой спокойную луну или мирный полумесяц? Что сейчас они совершенно одни - нет рядом ни незнакомцев, ни товарищей, болтливых и не очень? Что будит сегодня он вовсе не опытного алкоголика, упавшего на стол тяжёлой грудью и сонной головой, а девушку, ночью с тяжестью свалившуюся на мягкий матрас, в чистую постель, девушку, аккуратно, нежно укрытую одеялом, что подчёркивало так женское её обаяние? Что нет на ней в это светлое, солнечное утро строгого рабочего костюма - лишь серого цвета чуть свободная майка, не скрывающая от мира чувствительную бархатную кожу? Разве не похож он будет на жениха иль мужа, парня иль любовника, если сейчас к ней прикоснётся? Не даст ли своим действием Химено надежды ложные на вечное счастье? Ночи даже, мимолетной или с бесконечностью сравнимой, не запомнил - о каком чувстве прекрасном вообще может идти речь? Лишь игра, лишь развлечение было это, разовое, о котором не останется вскоре даже фантомных воспоминаний. Так ведь? Он это понимает - и головой, что мозга ещё не лишилась, и сердцем, что ещё бьётся в груди. Надеется, всей душой: знает о том и она. Хотя... Как же того понимать Химено не может? Ведь сама чуть ли не к каждому с развратом во взгляде и пошлостью в словах подходит. Жмётся то к одному, то ко второму, то ли из симпатии женской, мечтая о тепле чужого тела, то ли из женского садизма, желая наблюдать нервный испуг да смущение другого человека. Выходит, в порядке всё - допустить ошибки не имеет он и шанса. Но отчего ж тогда рука его до сих пор неподъëмна? Неужели в другом дело? Влюбился он, словно наивный мальчишка? Делить еë ни с кем отныне не хочет? Боится тепла еë вновь не познать? Глупости! Нет, не так совсем всё. Подростковый бред, не иначе. Просто обида это, похожая на злость - она кипит в груди его, слегка тело обжигая - за то, что воспользовались им как послушной игрушкой. С этой мыслью, идеей, превращающей в прах всякую скованность, прочь провожая неуверенность и сомнения, чуть нахмурившись - будто от надоевшей скуки - наконец, чуть согнувшись в коленях и спине, Аки касается еë плеча своей ладонью. — Просыпайся, Химено. - как и всегда, его голос спокоен, бесстрастен, почти равнодушен. — Тебе нужно вставать на работу. - сжатия пальцев легки, почти нежны, чуть щекочут - как сказала бы с насмешкой Старшая, если бы заливалась сейчас избыточным литром полусладкого Пива. — А-а-аки... Отста-а-ань... - перевернувшись на бок, прячась неуклюже в постельном белье, вырвав из мягкого его хвата своё плечо, как обычно, протягивает с недовольством и жалостью девушка еле разборчиво, сонливо - очаровательно и мило - как девчонка тринадцати лет, что не имеет ни малейшего желания бежать в школу за утомляющими знаниями. — Я бы отстал. Но ты же без меня и к обеду не поднимешься. - отнесясь с уважением к личному еë пространству, выпрямившись - легко и непринуждённо, словно знать благородных кровей - Хаякава подтягивает обратно, к нижней части груди, свою руку, после чего отвечает на слова лени и бессилия чёрствой правдой. — Мы уже много раз это проходили. Просто не трать время. — О-о-ой, какие мы злы-ы-ые. - Химено зевает, тихо, будто на издыхании, растягивая спину, разминая парой плавных движений суставы. — Такой проти-и-ивный, когда трезвый! - после чего, приняв положение сидя, надавив подушечками ладоней на собственные щеки с некой грустью, уперевшись локтями в уже сложенные крестом ноги, добавляет девушка не без обиды... — Ты мне куда больше пья-я-яненьким нравился! Тако-о-ой ми-и-илый! - ...что через одно лишь мгновение превращается в ласкающие слух мелодичные ноты удовольствия. — Ты бы себя ви-и-идел! Сама неотразимость! - бессильно, но в тот же миг с облегчением, она вздыхает, кусает сперва себя за кончик мизинца, касаясь мягко зубами поверхности ноготка, затем - за край нижней своей губы, то ли от обыкновенного голода, то ли от эмоций и мыслей, что выветриться за ночь не успели. Что она вообще несёт? Что это за знаки пошлые? Дразнит его, с ним играется, как знающая себе цену наглая девушка с воспитанным мужчиной на первом свидании. Всё ещё пьяна, всё ещё развлекается - и то ему крайне не по нраву. Что Хаякава должен ей ответить? Назовёт дурой иль идиоткой - обернет тут же Химено холодную его грубость в жалкое смущение, прошептав не без нот восторга что-то вроде "какой стесняшка". Попросит замолчать - лишь громче Старшая говорить начнёт, ему на зло, довольно ухмыляясь. — Ты мне бойкот объявил, что ли? - лучше, выходит, просто лишь молчать, наблюдая за тем, как поправляет Химено пряди собственных волос, превратившихся за ночь в подобие шерстяного комка. — Или Аки Хаякава настолько скромен, что язык проглотил после пары комплиментов? - но вот она поворачивается к нему, наклонив чуть голову вбок. Как это возможно? Как может притворяться он немым, когда ощущает на себе мягкость еë взгляда, когда видит еë добрый лик, еë чёрную повязку и глаз цвета нежной лагуны, тонкие брови, тянущиеся к макушке с вопросом? — Честно сказать, не ожидала проснуться после тебя. Была уверена, дрыхнуть будешь без задних лап. - разве способен не издать он и малейшего звука, наблюдая за тем, как аккуратно она облизывает свои расплывающиеся в улыбке губы, прогоняя с них сухость сна, как изящно, словно в танце, сгибается кисть еë правой руки? — Просто умойся и приходи на кухню. - никак нет. — Завтрак уже готов. Не заставляй его стыть. - и потому, чувствуя, как грудь сгорает от злости, вновь его наполнившей, как обжигает горло раздражение, заставляющее ладони сжимать - чуть ли не до хруста костей - в кулаки, он даёт Химено ответ в виде приказа, но не строгого, не наполненного стужей, как обычно - а небрежного, кажется, дрожащего, напоминающего замятый кашель больного мужчины. — Я что, так на собачку послушную похожа? Вставать на лапки по указке я никогда не собиралась, так и знай, дорогуша! - после чего, выслушав заявление высокомерное и обидчивое - непонятно, откуда вообще взявшееся - вдыхает грудью кислород, глубоко, но при том спокойно, затем - протяжно, но при том тихо, выдыхает. Хмыкнув безразлично, отчужденно "как знаешь", начинает удаляться за пределы спальной комнаты, надеясь, что чувство надвигающегося одиночества заставит нахальную девушку ступить на чуть прохладный пол хоть одной из своих стоп. — Ты куда собрался, грубиян! - проходит секунда - может, две - и, как и было запланировано, она поднимается, даже вскакивает, со своего места. - Я ещё не закончила! - и, с ним пытаясь сократить расстояние в быстром темпе, поддавшись тяжести всего своего тела и лёгкому головокружению, запинается о собственную ногу. Услышав краткий выкрик, удивлённый и встревоженный, вмиг развернувшись обратно, к Химено лицом, Хаякава ловит еë в крепкие свои объятия. Благо, предполагал он, что так случится, что выпила девушка на пару кружек больше, чем он, что равновесия удержать не сумеет - иначе бы любовался сейчас напарницей, что, не без боли соприкоснувшись мордой с поверхностью, вновь бы погрузилась в пьяную кому, уже без возможности от неё пробудиться в течение дня. — Как хреново... - с трудом стоя на носках, согнувшись в коленях, Аки в грудь щекой уткнувшись, шепчет она вновь обессиленным голосом. — Умойся и иди есть. А то так и до штаба не доберешься. - удерживая на себе чуть ли не весь еë вес, в очередной раз отдаёт он приказ - уже более строгий и чёткий, почти холодный - зная, что обычные уговоры с напившимся человеком, кем бы он ни являлся, как бы ни был воспитан, не имеют никакого смысла. — Хорошо, хорошо, Капитан. Дайте только рядовому Хи'Мэ пять секунд. - снова слышит он дурачества - глупые, бессмысленные, даже не забавные - собой, как обычно, заменяющие иль скрывающие всё величие и достоинство. "Замолчи и делай то, что было сказано". "И так проспала до поздней минуты, времени нет совсем". "Сколько можно ребячиться?". Всё это Хаякава желал сказать, чёрство, апатично, с нотой утомленного родителя. Однако в ответ сумел парень лишь вздохнуть, вновь безрадостно и лениво - то ли оттого, что знал, как сейчас бесполезно любое известное ему слово, то ли оттого, что лишний раз спорить без шанса одержать верх не желал. Каковой бы ни была причина, в действии Хаякавы девушка увидела знак собственной победы. И тем незамедлительно воспользовалась - тут же обвив шею парня руками, к нему чуть сильней прижавшись, уложилась Химено, да поудобней, на мягком его плече, сомкнув глаза. Наслаждаясь тишиной, убаюкивающей, спокойной, тёплой, она тихо и размеренно дышала, в ритм движения его сердца, доносящегося в виде лёгкой вибрации и еле уловимого эха. Радуясь тому, что надоедливые разговоры сменились серым молчанием, ни прекрасным, ни уродливым, Аки преодолевал последнюю свою пытку - горячее расслабленное, полное удовлетворения дыхание, впивающееся в шею - после которой должно было последовать до отвращения довольное "Я готова. Пойдём". Так проходит несколько секунд... Десять... Двадцать пять... Сорок. В безмолвии они стоят почти полторы минуты - наступает восьмой час утра... Две с половиной... До той поры, пока Химено, ощутив капризы собственного организма, издав краткий, состоящий из страдания стон, не прошептала брезгливо и жалобно неэтичное "Можно я сблюю?", на которое Хаякава без единого намёка на удивление мог ответить только хладнокровным, слегка пугающим "Даже не думай об этом. Убью".