Часть 1

      Комната роилась шумом — в тонких стенах ползали многоножки, уховертки, обычные тараканы. Стоило отковырнуть тонкий слой однотонных обоев, как на пол польётся поток насекомых, они разбегутся в разные стороны, громко и звонко топая. Кровать была набита стекольной крошкой, по ночам колющей спину, а потолок пестрел черными кляксами плесени. Занавески угрожающе раздували свои ноздри, развеваясь на ветру из открытого настежь окна. С улицы доносился гул машин, хотя было понятно, что все они — двоичный код в системе мира. Он сам написал этот код. Когда-то в детстве. Поэтому и не помнит, как это происходило.       Стоило захотеть, как гул машин и копошение насекомых исчезали, взамен приходила гнетущая тишина. Она давила на черепную коробку изнутри и снаружи, вызывая помехи в органах чувств — в глазах рябило, в ушах выл белый шум, а конечности думали, что они в невесомости. На языке сидел ржавый вкус проточной воды во время ремонтных работ, а ноздри заполонил сладковатый запах гниющих насекомых. Он никогда не сомневался в своем решении создать что-то настолько отвратительное, ведь иначе нельзя было почувствовать радость от приятных моментов, однако, иногда всё-таки хотелось жить в идиллии. Но он сам Бог, раньше надо было думать, до заселения первых людей.       Он нашел в себе силы встать, сетуя на свою глупую и неопытную молодую голову, которая устроила этот мир так коряво — просыпаться было труднее, чем проектировать семь чудес света. Парень прошёлся по полу, покрытому чем-то липким и холодным, до кухни, останавливаясь в проёме. За столом сидела огромная гусеница, одной парой своих волосатых и тонких лапок держа кружку со смолой, а второй — бутерброд из листьев. Проще всего было просто игнорировать малюсенькие черные глазки и длинное толстое тельце, просто напросто заваривая себе чай из боярышника. В кружке и на этот раз оказалась красная смола, поэтому пришлось выплеснуть содержимое в раковину и вернуться обратно. Попытка не пытка, даже когда пытаешься всю жизнь, но не двигаешься с мертвой точки. Он сам придумал все народные мудрости, а он не врёт. Или наоборот, врёт. Иногда ему кажется, что не он создал этот мир, что у всех остальных есть свои мысли, свои взгляды, своя реальность... Но это полный бред, не бывает так, сервер бы не потянул столько информации.       Коридор был обвешан картинами, с подозрением и презрением смотрящими на парня. Какая-то женщина с семью стрелами желала пронзить свою цель — сердце, а трое странных человек разрабатывали тайный план его похищения. С позолоченных рамок падали черные капли — под цвет липкого пола, под цвет смолы, под цвет пятен на потолке. Все в этом доме было покрыто какой-то мерзостью. Иногда она текла даже по водопроводу, поэтому приходилось несколько дней не мыться. Быть запятнаным — его ночной кошмар. Он верит, что Бог не может уподобиться насекомым. Даже в те моменты, когда толстая гусеница оплетает его в свой кокон из черных нитей, когда она же вгрызается ему в спину, оставляя вечные шрамы, когда насекомые поднимаются выше уровня кровати и затапливают всю комнату. Он свят, он велик, он создатель, он — Бог, он идеальный, а значит чистый.       Пришлось надеть свой стандартный костюм, вытряхнуть из портфеля надоедливых тараканов и выйти на улицу. На воле гораздо больше света и меньше грязи. Природа не может быть грязной, всё, начиная со спор мха, заканчивая плодом яблони, было придумано и продумано Богом, значит просто не может пятнать. Листья деревьев зеленели, трава росла, а цветы пахли. Стоило свернуть на заброшенную тропинку через ручей, как фон в виде редких машин и людей попросту исчез, оставляя парня один на один с великолепием природы. Все дышало и пело, до тех пор, пока он не подошёл к оврагу, на треть заполненному булькающей, зловонной смолой — люди добрались и до святого, сбросив сюда остатки своей жизнедеятельности. Очень хотелось найти каждого и самолично утопить в этой жиже, хотя карма и без того своих клиентов в покое не оставит.       Позади остались и природа, и овраг, и толстая гусеница, а впереди стали расти многоэтажки. Люди вновь прогрузились, появились текстурки машин. Светофор как всегда не работал, но парень сослался на перегруженность сервера. Стадо детей разных возрастов шло к воротам, толпясь, толкаясь и крича. Каждый норовил протиснуться первым, тормозя всю очередь. Счастливчики, оказавшиеся внутри светло-зеленого четырехэтажного здания раньше начала толкучки, насмешливо смотрели в окна. Одноклассники точно нашли его взглядами, смеясь над опоздуном. Парень физически не мог заставить себя вставать раньше. Но глупость других не должна волновать Бога. Он живет, проверяет на себе работоспособность системы и полностью погружается в нереальность только ради веселья. Никакие одноклассники это веселье не испортят.       Он поздоровался с навозником, сидевшем за постом охранника, прошел в раздевалку, толкаясь с другими школьниками, переобулся и поднялся к нужному кабинету. Круглая ручка давно не блестела, было ощущение, что стоит её коснуться, как она рассыплется в труху.       Звонок должен был прозвенеть с минуту на минуту, а волны галдящих школьников не собирались рассеиваться. Парень отпрянул от двери, прислоняясь к побеленной стене. Гул стал нарастать, начал давить на ушные перепонки, пробираться под кожу и отдаваться мерзкими вибрациями в нервные стволы. Напряжение в теле все росло, росло, росло, росло, пока не достигло своего пика вместе с школьным звонком. Трель вызвала разрыв перепонок и по шее потекли холодные ручейки смолы. Парень вжался в стену, прикрыв уши руками. Хотелось одновременно и орать, и молчать, чтобы все это прекратилось. Кто-то легонько дотронулся плеча.       — Кость, ты чего не заходишь? — парень с русыми волосами ободряюще улыбнулся, обходя одноклассника и открывая дверь самостоятельно.       — Да так... Задумался просто, — пожал плечами парень, проходя мимо внимательных взглядов одноклассников на третью парту. У кого-то из головы торчали усики, у кого-то вместо губ — жвалы, а у третьих за спиной крылья. Целый класс монстров.       — Опять контрольная по алгебре, сколько можно уже, — стал жаловаться русый, обречённо вздыхая.       — Угу, — промычал Костя, подготавливаясь к уроку. В класс зашла личинка стрекозы.       Парень решил как всегда выпасть из реальности, автоматически записывая лекции, решая задачи и отвечая на вопросы. Автономный режим работал складно и без перебоев много лет подряд, вплоть до выпускного класса. Костя вышел из режима автопилота, когда его бедра коснулось чужое тепло, оно прошло через джинсы и брюки, вызывая нервный импульс. Это было сродни порции адреналина. Они оба дернулись, сжавшись в скрипучих стульях. Костя ощутил, как к коже прилипла грязь, впитываясь в кровеносную систему и разносясь по телу, вызывая отвращение. Плечо стало зудеть, будто покрываться чешуйками с крыльев бабочек, хотелось содрать невидимый слой, чтобы не стать таким же, как и все. Эта зараза распространяется по телу эквивалентно скорости замерзания мыльного пузыря в минус двадцать пять. К горлу подкатила желчь пустого желудка, начиная жечь гортань, словно дым от костра.       Вдруг на руку, нервно сжимающую ручку, легла ладонь одноклассника, который улыбнулся и сжал её, стараясь приободрить. Костя захотел взвизгнуть, отдернуть руку, будто от горячей сковородки, но заместо этого просто прикусил внутреннюю часть щеки. Тыльная сторона ладони стала покрываться багровым чешуйками, прорезающимися сквозь кожу. Отравленная кровь стекала на парту, а после вязкими каплями падала на пол. Мутить стало с утроенной силой и было просто невыносимо терпеть. Он вскочил со стула, распугав всех присутствующих, и убежал в сторону туалета, даже не обратив внимание на личинку майского жука у доски.       Расстояние до туалета никогда не было таким маленьким, а ноги никогда не были такими быстрыми. Смола, а не ожидаемая желчь, утекла в водосток, принося небольшое облегчение. Парень отполировал свои руки под водой до скрипа, содрав любые намеки на чешуйки. Чувство правильности и идеальности вернулось вместе с уверенностью, что он Бог и если захочет, то сейчас на них упадет метеорит. Только вот нельзя столько тысяч лет работы так бездарно уничтожать. Придётся терпеть. ***       Он пришел к ужину, отец-богомол сидел за столом, прижав свои смертоносные лапы к груди, будто готовясь захватить добычу, а мать-гусеница стояла у плиты, обжаривая не только картошку, но и своё брюшко. Квартира заполнилась запахом горелой плоти, желчь вновь зацарапала горло. Парень поздоровался с родителями, уходя в свою комнату, на ходу доставая учебники и тетради. Он переоделся и сел за стол. Дел, кроме домашнего задания, не было. За стенами вновь оживились насекомые, пробиваясь сквозь барьер божественного игнорирования. Вместе со стрёкотом до ушей донеслось имя.       Костя отложил ручку, вслушиваясь в голоса вокруг — мать всегда зовёт дважды. Издалека вновь позвали.       Родители щелкали своими жвалами, произнося молитву перед едой. Зачем это делать, если он ее все равно не понимает и не слышит, было непонятно. Мать вновь подняла тему об успеваемости сына, сказала, что Бог видит его непослушание и только за усердный труд даются награды. Костя всю поучительную беседу пытался протолкнуть по пищеводу кусочек подгоревшей картошки и мысленно приводил контраргументы на каждую претензию матери. Он сам Бог и ему совершенно не важно, кто и как учится, разве такое могущественное создание могут беспокоить такие сущие мелочи? Победив последнюю картофелину, Костя встал из-за стола, игнорируя возмущение мамы и грохот отцовского кулака по столу. В коридоре начали течь и обои, иконы еле держались на хлипких гвоздях. По ощущениям, совсем скоро они не выдержат и упадут.       В комнате наконец-то настала тишина, насекомые попрятались в глубокие норки. По спине прошли мурашки, а на глазах автоматически выступили слезы ненависти. Все верно, мать решила не оставлять спор на потом, грузно направляясь в комнату сына. Шаг, еще шаг, потом еще, еще. Дверь открылась со звуком, будто в петли насыпали песок. Он, словно осколки стекла, хрустнул на плотно сжатых зубах.       Слова Бог, кара, добродетель, грех и хороший мальчик лились одним потоком, напоминая черную нефть. На запястье распустились алые розы, нектаром капая на пол. Гусеница протянула свои короткие лапы к голове парня, прижимая к своему толстому телу и поглаживая, когтями задевая скальп, будто пытаясь его содрать и забраться внутрь, в мозг, выесть все до последней извилины, словно книжный червь. Он знал, что если дернуться, отпрянуть, оказать хоть какое-то сопротивление, то ему придет конец. Он просто стоял, зная, что Бог сам виноват в своих ошибках, что решил дать людям свободу, что написал именно такой код, с такой программой действий, сожалеть уже давно поздно.       Гусеница толкнула парня на кровать, связывая его своими нитями, больше походя на паука, нежели на личинку бабочки. Тело стало покрываться мокрыми, мерзкими пятнами, будто в тех местах, где проходятся лапки, начинается некроз тканей, они чернеют и превращаются в слизь, стекая черной смолой на кровать. Все тело стало преображаться с невероятной скоростью, когда гусеница расположилась на парне полностью, касаясь каждой части его тела и разлагая оболочку настолько, что можно было увидеть каждый внутренний орган. Если бы не божественное происхождение, то парень давно бы умер, лишившись самого главного — души, но у Бога нет души, такое наказание доступно только смертным. А он будет перерождаться до тех пор, пока сама вечность не исчезнет. Спина ритмично царапалась об стекло в матраце, а в горло проникла слизь, начиная разложение внутренних органов, теперь было невозможно не только просто поднять руку, которая на данный момент представляла собой черную массу непонятной консистенции, но и сделать вдох, потому что лёгкие расплавились под напором. С губ слетали притворные стоны, чтобы гусеница перестала заливать в пищевод свою слизь. Сердце, до этого превратившееся в камень, попросту расплавилось, переставая не то, чтобы выражать чувства, а вообще существовать. Теперь не ощущалось даже разочарование в людях, в себе. За внутренними органами следовал скелет — самая твердая ткань организма, она единственная оставалась под конец процесса. Но в этот раз было что-то не так, лужа смолы, в которой он находился, стала шипеть и бурлить, словно кислота. Кости начали хрустеть, ломаться и исчезать, прямо как и все естество. Парень перестал существовать полностью на какую-то долю секунды, пока гусеница не слезла, не назвала его молодцом и не ушла. Бог не должен был ощущать себя лужей мерзкой черной жижи, но почему-то именно ей и являлся. Ни костей, ни глаз, ни рта, ни разума. Ни-че-го. Пока процесс регенерации не начал всё с самого начала, по кусочкам, по атомам и молекулам собирая оболочку, покинутую сердцем и душой. Но в этот раз было что-то не так, словно сломавшийся скелет означал что-то большее, чем слишком долгое продолжение процесса. Новое тело чесалось, болело, жало со всех сторон и ныло. Спина горела огнем, а конечностей почему-то было шесть. На окровавленные руки стали капать слезы — вещь, которой быть у Бога просто не могло. Он потерял свой дар? Но это невозможно, мир просто не может существовать без него. Или не мог до тех пор, пока не был завершен?... Доведен до самого ужасного апогея, как произошло с Костей несколько минут назад. Он был запятнан. Но это невозможно, он свят, он велик, он идеален, он все создал, он чист! Все тело было покрыто черными чешуйками, что неумолимо твердило об обратном.       — Я...я....Бог... — повторял он тихо, едва шевеля губами, сложившись в комок посреди кровати. Его ужасные крылья распластались по всей кровати, едва сохраняя свою форму.       — Да, конечно, — миролюбиво произнес русый мужчина в белом халате, ставя на тумбочку мерный стаканчик с таблетками и кружку с водой.