Конец

      У стран незавидная судьба. Жить в границах, быть безмерно преданными своему народу, не иметь чего-то простого, как обычная весёлая беззаботная любовь. А ещё они умирают в муках. Медленно, мучительно, смерть тянется бесконечной пряжей в чьих-то жестоких руках и наконец нить обрывается, страна умирает.       Третий Рейх, даже с простреленной головой, умирал около часа. И весь свой последний час он был не один.       Не со своими детьми, нет, не с ними. Они слишком малы для такого ужаса. Свой последний час он провёл с Королевством Италией. Sie stehen eng umschlungen      Рейху пришлось долго просить, чтобы Италия смог приехать в этот день. Всё же, они теперь порознь, на разных сторонах этой войны. Они теперь враги.       —Скажи спасибо, что я согласился на это, — рявкнул Италия, залетая в кабинет Рейха, — Господь, что такого срочного, что я приехал? Ты скоро падёшь, можешь даже не надеяться, что у тебя хоть что-то, блять, получится.       Рейх горько опустил голову, доставая револьвер из кобуры.       —Сука, только попробуй, — сказал Италия, отшатываясь от него, как от огня.       —Это не для тебя, — глухо отозвался Рейх и обернулся, взводя револьвер.       —Что..? — тупо переспросил Италия. Его лицо побледнело, — ты..?       —Я убью себя, — безразлично сказал Рейх. Уже было плевать на всё. Он и так скоро умрёт. В груди всё так тяжко.       Италия молчал. Он знал, что Рейх должен был умереть. Это было очевидно. Союзники его разорвали бы к чертям, пытали, насиловали. Самоубийство кажется самым логичным выбором. Но... Столкнуться с этим лицом к лицу?       —Почему я здесь? — тихо спросил Италия, его руки забились в треморе.       —Я хочу, чтобы ты был рядом, здесь, — сказал Рейх, горло схватила фантомная боль, — ты же знаешь, это долго. Я просто... Хочу увидеть тебя в последний раз, ладно..? Давай забудем обо всём хотя бы на пару часов, пожалуйста...       Италия не знает, как он вытерпит эти "пару часов". Не знает, как сможет смотреть на Рейха с вышибленными мозгами. Но уйти не может. Просто не может.       —Я останусь, — прошептал он. Рейх слегка задрожал и кинулся ему в объятия. Италия крепко стиснул его в ответ, всхлипывая. Ein Fleischgemisch so reich an Tagen      Воспоминания кажутся такими сладкими и горькими. Все моменты, проведённые вместе, теперь превращаются в прах. Рейх знает, что после самоубийства его тело кремируют, он сам об этом попросил.       —Помнишь, как я играл для тебя на скрипке? — с нервной усмешкой спросил Рейх. Они пересели на диван. Италия держал его, вцепляясь в его форму, будто это могло уберечь его от смерти.       —Конечно помню, — сказал он в ответ, — и помню, когда ты это сделал в первый раз.       —Сколько мне тогда было? Четырнадцать? — дрожащим голосом сказал Рейх, криво улыбаясь, — Господь, я был тогда так молод, а ты так же стар, как и сейчас.       —Заткнись, — фыркнул Италия, выдавливая из себя смешок, — я тогда даже и не мог подумать, что ты станешь фюрером... Думал только "да уж, он слишком тихий, как и его брат. Как они собираются управлять странами?"       —Мы тогда вообще друг о друге мало что хорошего думали, — пробормотал Рейх, кладя голову на плечо Италии. А что теперь..? Он собирается умирать на его руках. Wo das Meer das Land berührt      Италия провёл по волосам Рейха. Он трогает их в последний раз. Эта мысль заставляет слёзы собраться в глазах, но плакать ещё слишком рано. Они просто сидят. Рейх боится, хотя револьвер уже взведён. Все дрожат перед ликом смерти.       —Я бы хотел сейчас погулять, — вздохнул Рейх, вздрагивая, — на улице весна, тепло...       —Вряд ли сейчас можно погулять, — Италия криво полуулыбнулся.        Они сидят и болтают, отсрочивая смерть, играют с её нитями. Но игры прекратятся в любом случае, просто они выбивают себе лишние пять минут.       Рейх горестно прильнул к руке Италии на своих волосах. Ком в груди такой тяжёлый. С такой ношей он не справляется.       —Мне плохо, — пожаловался он. Когда в последний раз он жаловался Италии? В далёких 30-ых, когда был кризис?       —Всё будет хорошо, — выдавил из себя Италия, хотя они оба знали, что хорошо уже никогда не будет. Will sie ihm die Wahrheit sagen      Рейх смотрит в лицо Италии. Он хотел видеть его в свои последние часы, минуты. А ведь он так и не сказал самого важного. То, насколько сильно он ценит его, как всепоглощающе любит. Эти чувства сжирают изнутри.        А раньше Рейх даже и подумать об этом не мог. Любить Италию? Отнюдь. Он говорил ему столько гадостей, причинял столько боли. А сейчас такой слабый и беспомощный, вцепляется в него, льнёт к его прикосновениям и старается не зарыдать, как маленький мальчик. Он не хочет умирать, не хочет бросать детей, не хочет бросать свою страну, не хочет бросать его. Но выбора нет. Всё уже решено.       —Италия... — одними губами прошептал Рейх. Даже сейчас ему страшно говорить эти слова, сколько бы лет ни прошло.       —Что? — также тихо прошептал Италия в ответ.       Рейх крутит слова на языке, не знает как это преподнести. Он должен это сказать, он не может умереть, не сказав этого. Италия должен знать, но... Оставить его жить с мыслью о том, что тот, кто его любит, прострелил свою голову прямо у него на глазах? Господь, это ужасно. Рейх не хочет такой судьбы для него, нет... Но, всё же... Оставить его в той ненависти, в которой они расстались в 43-ем..?       Он крепче обнял Италию и приоткрыл губы... Doch ihre Worte frisst der Wind      —Ты был отличным другом и союзником, — выдал Рейх, на что Италия слабо улыбнулся.       —Спасибо, — прошептал он, грустно прикрывая глаза, — ты тоже. Даже... Даже несмотря на всё, что ты сказал, Рейх. Ты хороший друг.       У них даже не было времени насладиться любовью. Рейх не знает, правильно ли это было, что он не сказал, что любит Италию. Быть любовниками всего пару часов? Этого слишком мало. Ему не хватит и вечности...       —Извини меня за всё, ладно? — искренне сказал Рейх; ему правда не хотелось нести этот груз вины с собой прямиком в ад.       —Прощаю, — легко сказал Италия. Он не хочет отпускать Рейха в смерть, при этом даже не простив его. Сердце такого не позволит.       Столько недосказанностей. И столько нежных слов, столько прикосновений, столько объятий, столько поцелуев, которых они не могут осуществить. Это должно быть на их доле, просто обязательно.        Они так пылают, даже по сей день. С 20-ых годов, когда Италия только стал фашистом, а Рейх им безмерно восхищался. Тогда они прониклись этими чувствами. Бабочки в животе бьются в агонии от мысли, что это их последняя встреча.       А Рейх так и не сказал, так и не признался. Он слишком слабый, безвольный, мягкотелый, нервный. Может, ему и вправду стоит умереть и больше не мучать Италию своим существованием? Он бы смог полюбить кого-то более лучшего... Wo das Meer zu Ende ist      Рейх посмотрел на револьвер, покоившийся где-то в углу дивана. Ему тяжело думать о том, что ему придётся приложить дуло к виску и выстрелить себе в голову. Это кажется невозможным. Как он это сделает? У него же даже палец на курок не нажмёт, не согнётся...       —А есть другой выход? — резко спросил Италия, прерывая невесёлые мысли Рейха. Весёлого в этой ситуации было мало.       —Нет, — коротко ответил Рейх.       Выхода не было. Смерть или смерть. Но между двух зол он выбирает меньшее и поэтому собирается умертвить себя сам.       —Я ненавижу Союзников, — прошептал Италия, горько скривившись.       —Ты же один из них, — слабо хмыкнул Рейх, потрепав Италию по каштановым волосам, доходившим ему до плеч, — ты не виноват, Ит. Ни в чём.       Италия снова всхлипнул, особенно после этого прозвища. Рейх любил его так называть. Или это ласковое "Ити", когда он пьяный и раздобревший, когда они сидят на диване, потягивая хорошее вино и веселятся, вспоминая всё на свете.       —Я не хочу, чтобы ты уходил... — тихо завыл Италия, вцепляясь в Рейха так, будто это могло вырвать его из цепких лап скорой кончины.       Это разбивает сердце Рейху ещё сильнее. Hält sie zitternd seine Hand      Рейх взял руку Италии. Они переплели пальцы, крепко сжимая руки друг друга. Он чувствовал, как рука Италии сильно дрожит, его пальцы мертвецки сильно вцепляются в его вялую слабую руку. Сейчас он кажется сильнее его самого, хотя раньше всё было совершенно не так.       —Ити, не надо... — ласково прошептал Рейх, натягивая на себя мягкую улыбку, — ты же знаешь, что другого выбора у меня нет.       —Но я..! — продолжил Италия, подавляя желание заплакать, — а если я договорюсь с Союзниками? Они оставят тебя в живых! И всё будет хорошо!       —Ты не сможешь, — помотал головой Рейх, прикрывая глаза, — они не дадут мне и шанса. Так что... Если ты хочешь, чтобы мне было лучше, то просто побудь со мной сейчас, ладно?       Италия отчаянно посмотрел на Рейха. Как он может просто сидеть с ним и смотреть на то, как он медленно умирает в агонии? Но это лучше, чем думать о том, что с ним сотворят, если он останется в живых. Рейха ненавидят. Очень сильно. Воспоминания о том, что сделали с Муссолини заставили Италию вздрогнуть.        —Я буду рядом, — прошептал он, опуская голову и его плечи вздрогнули, — но... Я всё равно не хочу, чтобы ты умирал! Рейх, нет! Нам ещё... Ты ещё... Мы должны...       Рейх успокаивающе провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Италии. Und hat ihn auf die Stirn geküsst      Рейх прильнул вперёд, мягко целуя лоб Италии. Тот вздрогнул и поднял на него голову.       —Я люблю тебя, — слетело у Рейха с губ. В груди тяжело от этих слов.       Губы Италии расползлись. Не в улыбке.       —Зачем..? Зачем ты это говоришь сейчас? — всхлипнул он, крепко зажмуривая глаза. Рейху больно это видеть.       —Прости. Прости, пожалуйста, — зашептал он, снова целуя Италию в лоб, стараясь его успокоить. Рейх обхватил его щёки руками, стал сцеловывать его слёзы.       —Я не хочу так! — прошипел Италия, дрожа, — я тоже люблю тебя, так чертовски сильно. И теперь я буду сидеть и смотреть на то, как из твоей головы течёт кровь. Сука, так не должно быть.       Рейх тоже не хочет мириться с этим. Хочет рявкнуть, приказать что-то, снова взять всё в свои руки, снова слушать скандирования во имя фюрера, снова иметь Италию под своим боком. Но не может. Его время подошло к концу.       —Пожалуйста, давай любить друг друга в последний раз... — прошептал Рейх, утыкаясь носом в шею Италии, — мне пора.       Италия шумно сглотнул, всё ещё трясясь от слёз. Он еле как остановил плач и смахнул слёзы с покрасневших щёк.       —Нет... — слабо прошептал Италия, вновь крепко стискивая Рейха.       Но тот выпутался из его объятий.       —Мне пора, милый, — повторил он, но уже боле нежно, — у нас есть ещё пара часов.       Пара часов... Sie trägt den Abend in der Brust      Италия отвернулся и отошёл. Он прикрыл рот рукой и сильно дрожал, зажмуривая глаза. Ноги тряслись, были ватными, кровь отлила от лица. Было так страшно. И если ему настолько сильно страшно, то какого Рейху? Он даже и представить себе не мог. Даже будучи страной умирать было страшно. Это простой инстинкт самосохранения, простое допотопное желание жить, присущее всем живым организмам.       И сейчас Италия чувствует тошноту только от одной мысли, что его любовь сейчас оборвёт эту самую жизнь, а он стоит и трясётся от страха, не имея возможности сделать хоть что-то       Выстрел.       Живот скрутило, очень сильно. Италия готов был поклясться, что на секунду у него перестало биться сердце. Он забыл, как дышать.       —Рейх? — Италия не узнаёт свой голос. Он дрожащий, хриплый, такой странный и неестественный.       —Блять... — голос Рейха он тоже не узнаёт. Такой слабый, сиплый, какой бывает у умирающих людей... Нет...       Италия обернулся и почувствовал накатывающую тошноту и подступающий обморок, но пересилил себя и на негнущихся ногах подошёл к дивану, садясь на него. Места было мало. Не потому что диван маленький, а потому что он заляпан чем-то, не поддающимся описанию.       Италия участвовал в обоих мировых войнах, он видел разные ужасы, но это не сравнимо ни с чем.       Он даже не может выдавить из себя тупое и жалкое "ты в порядке?". Голос совершенно пропал.       Италия мог только смотреть на то, как Рейх, упёршись дрожащими руками в диван, низко склонил голову и дрожал всем телом, переживая адскую боль. Und weiß, dass sie verleben muss      Рейх стоял так несколько минут, учащённо дыша и иногда говоря какие-то случайные маты. Его тошнило от боли, голова трещала, всё как будто текло, расплывалось. Всё пропахло кровью, во рту был её мерзкий железный вкус, глаза будто грозились вытечь под её напором.       Было плохо, очень плохо.       Но потом его тело постепенно начало отключаться от боли, Рейх начал чувствовать что-то тупое и неприятное. Дырка в голове, текущая кровь по вискам, её же подтёки на языке.       Он закашлялся, сильно вздрагивая.       —Рейх? — Рейх услышал голос Италии. Голова мало работала, но он страна, он всё ещё мыслит и говорит. И ненавидит это.       Приятный голос Италии слышится как через какую-то пелену.       —Италия, — собственный голос кажется неестественным, инородным. Это не он. У него громкий сильный резкий голос. Не тихое хриплое жалкое сипение.       Руки Рейха сильно дрожат, как и его нутро. Его будто сейчас вывернет наизнанку.       Нежные руки Италии погладили его по окровавленным щекам. Он чувствует, как пальцы его возлюбленного очень сильно дрожат, на его лице отпечатался ужас и полное отчаяние.       —Я тебя люблю, — с теплом сказал Рейх, расплываясь в улыбке.       Самое страшное позади. Остался только он, Италия, пара часов и туман перед глазами. Тяжесть в груди ушла.       —Я тебя тоже, — послышалось и от Италии, когда он трепетно, будто фарфоровую куклу, которая уже и так трещит по швам, обнял Рейха, — Рейх... Рейх, ты тут? Ты меня слышишь..?       —Слышу, — отозвался он, пытаясь обнять Италию в ответ. Руки такие слабые, неповоротливые.       —Я не могу поверить... Не могу поверить... — залепетал Италия, сильно дрожа. Рейх кое-как погладил его по спине.       —Не дрожи так сильно, милый, — проговорил он, слегка закрывая глаза. Веки тяжёлые, но вечный сон не подступает. Ещё нет.       Ещё пара часов. Sie legt den Kopf in seinen Schoß      Рейх аккуратно отпрянул от Италии, хотя тот старался прижать его к себе. Тело слушалось плохо, всё сильно покачивалось перед глазами. Мир ощущался странно, будто он здесь впервые.       Рейх аккуратно положил голову на колени Италии, не боясь запачкать его одежду своей кровью. Сейчас это было неважно. Он просто хотел любоваться его лицом сквозь эту лёгкую пелену, сладко обволакивающий туман.       —Я тебя так люблю, — с улыбкой сказал Рейх. Всё становилось очень лёгким и воздушным, хотя от боли чертовски тошнило.       —Я тебя тоже, — сказал Италия в ответ, еле как улыбаясь. Его голос дрожал, срывался. Он старался не заплакать.       Рейх поднял руку и потянулся ею к лицу своего любимого. Потрогал его подушечками пальцев, чувствуя его мягкую приятную кожу так, словно не делал этого никогда прежде.       —Не надо плакать, Ити, — попросил он и снова слегка покашлял, — у тебя такая нежная кожа...       Италия с силой закусил нижнюю губу, чтобы не разрыдаться.       —И губы такие красивые... — мечтательно продолжил Рейх, поднимая к его лицу и вторую руку.        Он и сам не понимал, что несёт и зачем это говорит. Просто то, что было у него на уме, который медленно вытекал на колени Италии.       —У тебя тоже, — нервно сказал в ответ Италия, сильно вздрагивая.       —Спасибо, — расплылся теплом Рейх, — вот бы ты мне почаще говорил... Мне на, самом деле, нравятся комплименты же, очень... Я (снова пресловутый кашель) просто строил из себя...       Рейх замолкает, теряя мысль. Италия уже приоткрывает рот, чтобы спросить, что дальше, но тот включается сам.       —Извини... Я просто строил из себя надменного идиота для которого комплименты это не что-то особенное... — со смешком сказал он, — хотя... Для меня не важно, сделают ли мне комплименты другие, если их будешь делать ты...       Рейх обворожительно улыбнулся, хотя это выглядело слабо и жалко. Но это заставило Италию смахнуть немного слёз, висевших на ресницах и погладить его по волосам. Und bittet einen letzten Kuss      Рейх лежал так какое-то время и говорил что-то бессвязное, разрывающее сердце Италии всё сильнее и сильнее. Он трусливо и малодушно думает о том, что лучше бы уехал отсюда до того, как это всё произошло, просто чтобы не видеть этого. Всегда такой сильный, властный, угрожающий, а сейчас такой слабый, вялый и жалкий. Умирает, лёжа на его коленях.       И Италия так сильно его любит, так сильно хочет, чтобы это оказалось каким-нибудь страшным кошмаром, но это жизнь. Отвратительная жизнь. Он ненавидит это.       —Ити, — позвал Рейх, прерывая мысли Италии.       —Что? — спросил он, глядя на его окровавленное лицо.       —Поцелуй меня.       От одних этих слов просто воротит. В любое другое время Италия бы с удовольствием поцеловал его, был бы очень рад. Но сейчас..? Сейчас..? Когда он, блять, умирает, медленно и мучительно. И плевать, что он по праву это заслужил, Италии сейчас плевать на мораль и нравственность. Он любит грёбаного нациста и сейчас последнее, что его волнует это то, что что-то является неправильным. Неправильное здесь только то, что они оба должны мучаться.       Италия аккуратно взял Рейха за щёки, стараясь не сделать ему больно, не потревожить это месиво, но тот всё же шипит от боли. Слёзы подкатывают к глазам, держать в себе уже было невозможно. Горячие и солёные, они покатились по щекам. Und dann hat er sie geküsst      Рейх потянулся к Италии, пока тот помогал ему привстать. После этого они пару секунд смотрели друг на друга и поцеловались.       Италия рыдал в поцелуй. Он не думал, что они когда-то будут целоваться вот так. Горестно и отчаянно, потому что впереди не было ничего.       Они целовались и раньше. По дружески и размашисто и долго и пьяно у кого-то из них в квартире после нескольких бутылок алкоголя, а потом притворялись, что ничего не помнят на утро. И этого всегда чертовски не хватало, им обоим, но просто поговорить они никак не могли. А теперь поговорили. Но это не та ситуация, которой Италия был бы рад.       Он был бы рад, если бы они были обычными людьми. Чтобы им было легче скрывать свои отношения, чтобы им было легче любить друг друга. Никаких обязанностей, кроме обычной работы. Они бы встречали друг друга после долгого дня, целовались после сигарет, Рейх бы готовил Италии кофе, лишь бы он только перестал ворчать утром. Всё было бы хорошо, просто идеально. Но они страны. Им нельзя любить, это уже было доказано на стольких горьких опытах, но они не могут перестать. Все наступают на эти чёртовы грабли.       И сейчас Италия целует Рейха в последний раз. В последний! Это невыносимо. На груди тяжело, его сводит от этих заглушённых чужими губами рыданий. Грудная клетка уже болит, но плакать он перестать не может. Ему обидно, горько, жалко. Италия хочет испытывать только любовь, сладкое чувство признания и взаимности, а не это месиво, похожее на то, что осталось от мозгов Рейха и сейчас мерзко растёкшееся по дивану.       Италия ненавидит это существование, ненавидит то, что он родился страной. Ненавидит то, что Рейх тоже страна. Он ненавидит Бога за эту судьбу. Wo das Meer zu Ende ist      Рейх целует Италию изо всех сил, что у него вообще остались. Хотя это не то чтобы было много.       Он уже не думал о несправедливости. Для него всё решено — он заслужил. Это конечная точка его действий, естественный отбор; и он его не прошёл. Это было неприятно осознавать, но Рейх успел смириться с этой мыслью, хотя где-то в глубине души всё ещё искрилось негодование. Как так?! Он должен провести с Италией вечность! В-е-ч-н-о-с-т-ь! А им отведены лишь жалкие пару часов. Пару часов, которые будут самыми отвратительными в их жизни. Они (хотя какие они? Лишь только Италия) будут вспоминать об этом с тупой болью и слезами.       Рейх чувствует, как Италия плачет, как вздрагивает его грудь, как он слегка подвывает в глубине своего горла. Это заставляет его чувствовать грусть. Он спокойно поднимает руку и прикасается к его щекам, стараясь убрать слёзы, но у Италии слишком мокрые щёки, которые просто пропитывают его ладони слезами. Их уже невозможно просто стряхнуть.       Рейх пытается стереть их рукавом, но Италия мягко убирает его руку со своего лица, отчего тот грустно вздыхает.       Почему у них так мало времени? Почему он чувствует себя так плохо уже сейчас? Почему у него вообще нет выбора? Почему это вообще происходит?       Рейх не знает ответов на эти вопросы и ещё сотню подобных, которые медленно и лениво всплывают у него в голове. Он знает только одно: дальше — чернота.       Италия такой отчаянный, такой грустный, такой любящий. Рейха это убивает также, как и пуля револьвера.       У них могла быть лучшая судьба, лучше, чем это. И он готов забыть все свои взлёты, пик своей страны, лишь бы прожить с Италией длинную спокойную жизнь. Как мерзко. Рейх должен думать о своей нации даже на смертном одре, но думает только об Италии и своих детях. Они бы вырастили из них прекрасных людей и ему бы не пришлось так сильно вбивать им в голову те вещи, которые не хотел. Ihre Lippen schwach und blass      Они целовались долго. Даже очень. Но потом Рейх ослабел ещё сильнее и отстранился. Ему нужно было вдохнуть поглубже и справиться с мутью в горле. Италия аккуратно держал его. Он уже не плакал до икоты, но слёзы беспристрастными ручьями катились по его щекам. Он выглядел обречённо.       —Италия... Не грусти так сильно... — пробормотал Рейх, криво улыбаясь. Эта улыбка далась ему с трудом.       Его кожа была очень бледной, крови как будто вовсе не было, будто она вся вытекла уже давно.       —Не могу, — признался Италия, понурив голову. Он взял руки Рейха в свои, — не могу, когда у тебя такие холодные руки.       —Согрей, — утешительно сказал Рейх, всё ещё пытаясь сгладить углы и хоть как-то сделать эту ситуацию менее отвратительной.       —Их уже не согреть, — глухо ответил Италия, хотя всё равно прижал руки Рейха к себе. Всё скреблось изнутри.       Глаза Рейха были полуприкрыты, он выглядел слабым и медлительным, говорил лениво и растянуто. Кровь лилась и пачкала всё. Италии было абсолютно плевать на это.       —Мне больно смотреть на то, насколько тебе плохо, — сказал Рейх виновато, — я не должен был звать тебя к себе... Это было эгоистично...       Обычно, Италия бы весь взвинтился и сказал бы обыденное обиженное "да!". Но сейчас не было сил на это. Не было подходящей для этого ситуации.       —Всё в порядке, — утешил Италия, вздыхая и слегка утирая слёзы, хотя их трудно было остановить; он уже и не пытался, — я рад, что могу провести с тобой последние часы.       Врёт. Кто будет рад проводить последние часы с кем-то? Это слишком горестно. Рейх это знает, потому воспринимает эти слова, как что-то вроде "я тебя люблю, хочу быть с тобой рядом, но не в этой ситуации". Und seine Augen werden nass      Рейх чувствовал, как горло сжимает что-то навязчивое. Слёзы, что же ещё. Ему было больно. Очень больно. Сильнее физической боли была только душевная. И он решил просто отпустить это. И так умирать.       Рейх почувствовал, как по его щекам потекли слёзы. Он не напрягался, чтобы рыдать навзрыд, не пытался прикрыться. Просто плакал, было уже плевать.       —Ты такой сильный, — дрожащим голосом сказал Рейх, смотря на Италию с восхищением, — я бы не выдержал...       —Я не сильный, — сказал он, отрицательно качая головой, — я был бы сильным, если бы смог сделать хоть что-то...       Рейх поднял руку и слегка потрепал Италию по волосам.       —Ты сильный, — твёрдо заключил он и закашлялся. Каждую минуту становилось всё хуже.       Господь, даже и часа не прошло. Нет, нет, нет. Ему нужно ещё немного времени рядом с Италией, очень. Ему нужно ещё пару часов, он хочет, чтобы он был рядом. От этих мыслей ещё больней, Рейх плачет сильнее. Он сам выкопал себе эту могилу, ему в ней и гнить.       —Рейх? Всё хорошо? — спохватился Италия, всё ещё держа своего возлюбленного. Тупой вопрос. Конечно же всё плохо.       —Да... — прохрипел Рейх, облокачиваясь на Италию и дыша медленнее, чем до этого. Его грудь тяжело вздымалась.       Италия приложил руку к его груди, чтобы почувствовать сердцебиение. Стучит. Медленно стучит. Он умирает.       Сильная дрожь пробрала по позвоночнику. Страшно. Очень страшно. Италия не хочет думать о том, что тело Рейха охладеет совсем. Не хочет думать о том, что его красные глаза уставятся в одну точку и перестанут блестеть. Не хочет думать, что его чёрные волосы будут сожжены вместе с этим телом. Италия обнимает Рейха, не крепко, но отчаянно.       —Не уходи, не уходи, не уходи, — заумолял Италия, будто в бреду. Рейх и не знал, что ответить, если он всё равно уйдёт, — мы же только что признались друг другу! Пожалуйста, не уходи! Пожалуйста, молю тебя! Посмотри на меня! Посмотри!       Рейх перевёл взгляд на Италию и улыбнулся.       —Я не могу с этим ничего сделать...       Как такое возможно?! Италия всегда полагался на Рейха, всегда знал, что он что-нибудь придумает. А теперь что? А теперь смерть, против неё ничего не сделает даже фюрер. Der letzte Kuss ist so lang her      Италия в безысходности смотрел на Рейха, на его приоткрытые губы. Он всё ещё живой, но от этого ещё хуже. Почему страны не могут умереть мгновенно..?!       Италия склоняется ниже, чтобы поцеловать Рейха ещё раз. Тот отвечает на поцелуй слабо, вяло, уже нет сил, чтобы вложить их в поцелуй. Он всё отдал в прошлый.        Снова эта вечность поцелуя, Италия хочет в этом утонуть, но не может. Это рано или поздно закончится. У них нет даже этих чёртовых пару часов. Рейх умирает слишком быстро. И вроде это хорошо, а вроде и так плохо. Италия не хочет его терять, очень не хочет.       Рейх кладёт ему руки на плечи, всё ещё отвечает на поцелуй. Так вяло, но с желанием. Будто дай ему волю и он бы зацеловал Италию до саднящих губ, искусал бы его. Но воли не было, был только привкус крови в этом горьком поцелуе.       Италия всё ещё пытается что-то придумать, но что он может сделать? Договориться с Богом? А потом попросить Союзников не убивать Рейха? Какой бред... Они страны, но не могут сделать что-то такое. Это за гранью их возможностей, которые и без того не слишком уж обширны.       Руки Рейха слегка сползли с плеч Италии. Он запаниковал и отстранился.       —Рейх? Рейх, ты меня слышишь?! — слегка завыл он, округляя глаза.       Рейх только вяло дышал. Жив. Ненадолго.       —Туманно, — бессмысленно отозвался Рейх, Италия еле разобрал его слова.       После этого Рейх содрогнулся и Италия аккуратно положил его обратно к себе на колени. Рейх слабо метался, бормотал что-то неразборчивое на немецком. Желудок Италии скрутило от этого вида, пока он начал ворковать и гладить своего возлюбленного по голове, будто это могло успокоить предсмертные агонии. Der letzte Kuss...      Италия не знал, как долго он просидел, смотря в одну точку и гладя Рейха по голове. Но в итоге всё стало тихим. Италия приложил руку к его груди.       Ничего.       В голове было пусто, абсолютно. Никаких мыслей, все эмоции будто выжали из него без остатка и с особой жестокостью. Это конец? Италия больше никогда не увидит Рейха? Никогда не увидит его острых черт лица, никогда не услышит его голос, никогда не услышит его ритмичных шагов, никогда не заглянет в его горящие глаза, никогда не заправит выбившуюся прядь, никогда не поправит галстук, никогда не хлопнет по плечу, никогда не заставит оторваться от работы и поесть? Никогда не поцелует его снова?       Зачем это всё? Зачем Италия любил? Чтобы это всё обернулось этим? Чтобы он держал холодное тело Рейха на своих коленях, перемазанный его кровью и с опухшими от слёз глазами? Именно поэтому он родился страной? Именно поэтому его взращивали с мыслью, что он должен отдать всего себя своей нации, да?       Италия провёл рукой по лицу Рейха. Приятная кожа, щетина немного колется. Конец. Они больше никогда не встретятся. Er erinnert sich nicht mehr      Италии всё же пришлось уехать. На нём всё ещё не было лица. Он не хотел вспоминать тот день, не хотел думать ни о Рейхе, ни о его смерти. Но его слова всё время крутились в голове, мешая существованию.       —Не дрожи так сильно, милый.       Италия всегда вздрагивает, когда вспоминает это.       —У тебя такая нежная кожа...       Он прикасается к своим щекам, чтобы это проверить.       —И губы такие красивые...       Рука Италии каждый раз медленно переходит от щёк к губам.       —Не надо плакать, Ити.       Он не слушается этого напутствия и негромко рыдает, утыкаясь лицом куда-нибудь. Обычно в руки.       —Я тебя так люблю.       Италия шепчет одними губами горькое: "Я тебя тоже".       И выхода нет, но они обязательно встретятся вновь.