Глава 23. Шени чириме

      Вымыть, вытереть салфеточкой, разрезать топором на кусочки. Люблю рубить топором.       — Мам, не ругайся, я всё уберу.       В трейлере крайне мало места, поэтому не насрать невозможно.       — Видела бы ты, как готовил папка! — кидаю через себя птичьи ноготки, попадаю в аквариум с первого раза. Пираньи всё сожрут — Бакстер сожрёт пираний. — Суп убегал с конфорки на его кровать! А какие пирожки мы пекли! Загляденье. И мука в трусах. Не подумай, мы готовили одетыми.       Жарить до равномерной корочки. Сковорода могла быть и побольше, конфорок могло быть и побольше. Больше — оно же не меньше, верно?       — Не знаю, рассказывал он это при жизни, когда навещал тебя по ночам, или когда жил с тобой в Пансионе, или после смерти. С папкой не задумываешься о порядке на кухне. Ты бы меня убила, увидев, какой бардак я навела.       Помидоры вымыть, ошпарить кипятком, снять кожу. Рублю топором на кубики, кидаю в сковороду. Тушу под крышкой.       — С папкой мы такое не готовили. Обходились классикой, ну знаешь, жульен, макароны с сыром, ростбиф. Франция, Америка, Англия. Срань Господня, я — наполовину англичанка! — истерически смеюсь. — Твой внук будет немного англичанином.       Ведьма с припиздью. Посредник. Разговариваю с умершей матерью, не видела семью восемнадцать лет. Весной будет восемнадцать лет. Мёртвая с рождения, сирота с 2002-о.       Нарубить лук полукольцами. На отдельной сковороде растопить сливочное масло, закинуть лук и обжарить до золотистого цвета. Простите, где найти место под лук, если у меня занято две из двух конфорок?       Из зелени имеется лук. Лук луком без лука никуда. Нет, это не дело. Очистить чеснок, измельчить топором, кинуть в сковороду. Что по зелени?       — Анджелина Джоли, — вылавливаю креветку из аквариума, — едем в Москву.       Разрезаю ножом настенное зеркало, создаю водоворот.       — Фтюф-фтюф-фтюф, — кидаю креветку.       Дижонские булочки покачиваются у плиты. О-о, у вас тоже намечается ужин. Спагетти, говядина, сливочный и мясной соусы. Куда мне до изысканной кухни и лучшего повара Франции?       — Павлик!       Паскаль подпрыгивает на месте. Спокойнее, красавчик, иначе сковорода со спагетти полетит на пол.       — А-э? — лицо перекошено. — Кто здесь?       — Я тут, — подскакиваю.       — Мадам Дениз? Вы в креветке?       Где кисонька? Где сушеф? На рандеву с кисточкой?       — Павлик, есть зеленушка? — подскакиваю поближе.       — Все деньги у мадам Бут, — да, блять!       — Петрушка? Кинза?       — А-а, Вы про это! — улыбка до ушей, белые зубы, ямка-дырка на подбородке. — Есть. Вам… как дать?       — Приму в рот, — раскрываю, закручиваю усики. — Пару стебельков петрушки и кинзы, пожалуйста.       — Уверены, что поместятся? Сумочки или пакета с собой нет?       — Павлик, какой пакет у креветки! В темпе, у меня ужин сгорает на плите.       — Будет сделано, мадам Дениз.       Нагнувшись, Паскаль засовывает в рот стебли петрушки и кинзы.       — Верну потом как-нибудь. Гале не говори. Спасибо. Я поскакала. Ещё загляну.       — Не за что, мадам Дениз. До свидания. Приходите.       Посолить забыла! Анджелина Джоли переваривает Телепортацию в аквариуме с сородичами и хищниками. На улице лает Бакстер. Чахохбили готово. Перекладываю в контейнер, посыпаю зеленью. Бакстер лает в трейлере, Лео охает от усталости.       — Тяжело быть кормильщиком тигров, — вешает бомбер на крючок. — Они кусают меня за кости, я вкуснее мяса, — подходит со спины. Бакстер запрыгивает на кухонную тумбу. — Детка, это даже для индейки большая тушка.       — Это фазан, — закрываю контейнер.       Лео убирает руки с моего живота:       — Где ты в Паличе поймала огромного фазана?       — Нантар вырастил на ферме. Не отвлекай меня, не заговаривай. Они сейчас приедут домой, а ужина нет.       Беру из шкафа джинсы с футболкой.       — Готовишь фавориту фазана, одеваешься красиво для фаворита, — Лео ворует из сковороды помидоры с луком.       — Перед тобой я хожу голая. Не начинай, а. Не пойду же я к фавориту в этом, — оттягиваю футболку в помидорах и жире.       — Да какая разница, если он тебя не видит?       — Зато она меня видит. Бакстер, высунь морду из сковороды!       От неожиданности призрачный бультерьер с чёрным ухом проваливается сквозь тумбу.       — Она уйдёт к любимому, а мы с тобой поужинаем, — успокаивает Лео. — Вылезай из тумбы, проверь креветок.       — А-а-а! Салатик забыла! — в футболке и трусах открываю холодильник.       Маринованные джонджоли, красный лук колечками, оливковое масло, майонез, сладкий перец, варёное яйцо. Чего-то не хватает. Укропа, сука, у меня нет! Петрушка тоже подойдёт.       — Ой, а это что? — Лео суёт дырку от носа в салатницу. — Яички…       — Руки убрал от моих яичек. Это не тебе. Ты такое не ешь.       — Цветы какие-то увядшие с луком, — ставит на стол сковороду, крутит в костлявых пальцах вилку. — Лука нажрутся, а потом полезут целоваться.       — Сказал разлагающийся труп с чёрными зубами.       Футболка заправлена в скинни, кеды без шнурков, контейнер и салатница в бездонном рюкзаке. Бейсбольная бита и столб для сожжения там же на всякий пожарный. В первую очередь я — непривлекательная женщина, а уже потом призрак. Мужикам плевать, кто ты: баба или дух.       — Мамочка ушла. Ведите себя хорошо.       — Детка, — Лео ловит за предплечье. Скользкая плоть не портит прозрачную кожу. — Пожалуйста, не забывай договорённость, ты обещала.       — Я тебя не брошу, — накрываю ладонью щёку. — Мёртвый с мёртвым. Сначала я убью его, потом попрощаюсь с тобой.       — Я не ревную, — подходит впритык, — давно перестал ревновать, давно принял нашу участь. Я переживаю за девочку. Денисочка… ну… это неправильно…       — Я знаю, — целую в уголок рта. — Это её просьба. Много не ешь, — запускаю руку под кофту. — Я планирую после прогулки отведать тебя, моя венчальная косточка, — резко расстёгиваю ремень, сорвав бляшку.       — У-у-у-у! К твоему возвращению разработаю пальчики.       Я вижу мир его глазами. В ржавом Хёндае Санта Фе отец за рулём, дочь на заднем сиденье, Посредник на пассажирском. Я вижу его мир ржавым, он не видит меня.       — Привет, — здороваюсь с Сусанной.       — Привет, Денисочка.       Я люблю её как дочь, но я не её мать. Я ждала появления Сусанны, наблюдала зачатие, присутствовала на родах, сопровождала с первого дня.       Призрачной ведьме не приставили дворецкого, моё сердце не стучит одним ударом с сердцем симпатичного мальчика. Моё сердце не бьётся. В середине лета будет шестьдесят лет.       Он умывается ржавой водой. «Rolex» и круглые очки на прикроватной тумбочке. Вешаю в шкаф поглаженные брюки и рубашку с воротником Haifisch, в верхний ящик комода кладу тёплые носки, на них — закрытый бутон синего ириса. Завтра он почувствует запах чахохбили от одежды.       На обеденном столе мой ужин.       — Суся! Ужинать!       Чёрные штаны в белую полоску, светло-бежевая футболка. Он не различает цвета. Я не покупаю ему вещи, не присваиваю, когда забираю постирать и погладить.       — Я не хочу! — кричит Сусанна из комнаты.       — Как не хочешь? — Ленур присматривается к блюдам.       — Я в школе поела!       «Она не голодна. Ты не обедал».       Ленур пробует чахохбили. Мясо легко отделяется от костей и тает во рту. Ленур прикрывает глаза от наслаждения. Со мной голодным не будешь.       — Фазан? Классический рецепт. В Москве не готовят настоящий чахохбили из фазана, а если готовят — это подделка. Попробовала бы моя мама в ресторане — учинила скандал. Не обижайте грузинов.       Ему так проще. Проще думать, что он под моим присмотром, что кому-то нужен кроме Сусанны. Взрослый мужчина разговаривает с самим собой. Он говорит мне личное, чего не скажет дочери. У нас с Сусанной страшные секреты.       Ленур пробует джонджоли:       — Я больше люблю квашеные, но эти хорошо промариновались. Петрушка — неправильно, сюда нужен укроп, — ебучий укроп. — Лук классный, — хрустит. — Вкусно.       «Не за что», — наблюдаю с углового диванчика.       — Н-да. Ужин готовил не я. Сразу видно женскую руку. Ты не грузинка, но очень стараешься угодить грузину.       «Ты против?» — облокачиваюсь на стол. Ленур не чувствует меня.       — Я ценю старание. Мне неловко от твоего уважения. В грузинских семьях принято почтение к мужчине. Анетта… — приглаживает щетину, — я не чувствовал себя нужным.       «Она тебя уважала, — заглядываю в блестящие чёрные мальвы, — она тебя любила».       Сусанна на краю дивана смотрит выключенный телевизор.       — Как ты? — вдыхаю запах комнаты. Передёргивает от духоты и боли.       — Нормально. Спасибо, что не бросаешь папу.       — Как бросить? — присаживаюсь к окну. — Я всегда была в вашей семье, — у Сусанны угнетённое настроение. — Маму снова видела?       — Угу. Я не говорила папе. Она зовёт меня.       — А ты что? — приобнимаю за хрупкое плечо.       — Не могу бросить папу. Как он будет без меня? — Сусанна поднимает стеклянные глаза.       — Не переживай за него. Я поклялась, что не оставлю его. Ты боишься, что папа забудет тебя, как маму? Нет. Он никогда не забудет свою Сусю. Я прослежу, чтобы не забыл.       — Денисочка, — голос дрожит, Сусанна хватается за пальцы, — я понимаю, что с мамой мне будет лучше, но я люблю папу…       — Конечно, — прижимаю её, — и он тебя очень любит.       Ленур бездумно смотрит в потолок. Ржавая люстра, жёлтые пятна, болтающиеся плинтусы. Грудь медленно опускается под майкой, указательный палец наматывает завязочки пижамных штанов. Ленур не чувствует моего присутствия. От тела пахнет мылом, мускусом и маринованным красным луком. Ленур ни о чём не думает. В комнате прохладно из-за приоткрытого окна. Ленуру не холодно рядом со мной.       — Ты здесь? Либо ты чешешь мне голову, либо черви копошатся. Не молчи, пожалуйста.       «Ты говоришь с собой».       — У тебя приятный голос. Если я его не слышу, чувствую себя одиноким и брошенным.       «Ты не одинок, я с тобой».       — Пожалуйста, говори со мной, — до боли сжимает веки. — Что угодно, всякую чушь, только говори со мной. Не переставай меня трогать, — подставляет щёку под ладонь. Колючая, седая щетина.       «Ты чувствуешь меня?»       — Когда ты придёшь? — накрывает мою руку на лице. — Ты придёшь, и всё пройдёт. Ржавые стены рухнут, мой дом очистится, я научу тебя есть хинкали.       «Замолчи», — целую его, но он не чувствует на губах поцелуев. Мёртвый не понимает мёртвого.

ɪ ʜᴀᴛᴇ ᴛʜᴀᴛ ɪ ʜᴀᴛᴇ ᴍʏsᴇʟꜰ ɪ ʟᴏsᴛ ɪ'ᴍ ᴏɴ ᴛʜᴇ ᴡʀᴏɴɢ sɪᴅᴇ

ɪ ᴛʀɪᴇᴅ ᴛᴏ ᴘɪᴄᴋ ᴜᴘ ᴍʏ ᴘʀᴏʙʟᴇᴍs ʙᴜᴛ ɪ'ᴍ ʟᴏsɪɴɢ ᴛᴏᴜᴄʜ ʏᴏᴜ ᴋɴᴏᴡ

ɪ'ᴍ ʟᴏsɪɴɢ ᴛᴏᴜᴄʜ ᴡɪᴛʜ ᴍʏ ᴍɪɴᴅ

      В Париже дряхлый старик ходит по квартире в трусах по колено и расстёгнутой рубашке. Чёрный морион больно давит на небьющееся сердце, минерал на шнурке повязан браслетом на запястье. Месяц назад я привязала его к камню, чтобы быть готовой. Я заберу его без сопротивления. Квартира на юге Парижа обставлена по-армянски уютно: мягкие диваны и кресла в гостиной, в спальне кровать без изголовья, кругом ковры и цветы в горшках. В Вагаршапате комфорт, громкие разговоры, маленькие внуки, взрослые дети, три собаки и красавица Фими. Он не был дома полгода. Навестив младшего брата, улетел в треклятый Париж отмечать Новый год.       Он курит жёлтый «Gauloises», закусывает Шато о-Баж Либераль вареньем из грецких орехов. В холодильнике начатая баночка мацони, на щиколотках трофические язвы. Серебрянные перстни болтаются на безымянном и мизинце, большой палец на правой стопе ампутирован. Чёрный морион трещит, как поленья в камине.       На журнальном столике звонит телефон. Жемчужинка. Самый любимый человек. Сбрасывает видеозвонок, глухо выдыхая и подавляя грусть в сердце. Новый вызов, тот же звонящий. Выключает звук телевизора, тушит сигарету.       Разговор на армянском.       — Ты никогда меня не сбрасывал… — волнение любимой дочери напоминает о важности отца в её жизни. Он смахивает подступившую слезу.       — Мусь, на время смотришь? — подавляет болезнь менторским тоном. — Звонишь отцу на ночь глядя, чтобы увидеть его голым и опухшим в кровати?       — Я давно тебя не видела… Мне плевать, где ты и в чём, — связки дрожат. — Пап, я люблю тебя и скучаю.       Они похожи, как мадам Гайя Бут и дворецкий Сильвен Виаль, как я и папка. В жизни мужчины дочь занимает главное место.       — Выскочив замуж, не скучала бы по старому болвану. Взрослая девочка наматывает сопли на кулак. Соберись, директор питерского филиала. Приеду в Питер, всему персоналу расскажу, как ты плачешь мне в трубку в одиннадцать вечера, не даёшь поспать. Как в детстве тащилась к родителям в кровать, так и в двадцать пять покоя не даёшь.       — Ты и впрямь старый болван, — он обидел её. — Ну и сиди в вонючем Париже! — навзрыд. — Перебирай камешки! Считай денежки! Трепи работникам нервы! Как не было тебя в моём детстве, так и сейчас нет! Ты никогда не думал о маме и детях, — сбрасывает.       Маргарита лукавит. Она прекрасно видела, как отец относился к детям, с каким чувством обнимал их мать. Он отдавал себя целиком семье, когда приезжал в Вагаршапат, не жалел денег, пользовался служебным положением во благо родным. Гамлет Арцруни больше тридцати лет винит себя за несчастье, на котором создал дружную и любящую семью.       Он вытирает слёзы, заедает вареньем недостойность и перезванивает Маргарите. Нельзя ссориться, нельзя прокручивать в голове последнюю ссору.       — Я люблю тебя. Я люблю маму. Люблю Алекса и Ареса. Люблю Левона и Аврелию, — внуков, детей Алекса. — Люблю Рамилю, — жену Алекса. — Люблю Айви и Раварта, — жену и сына Ареса. — И вы меня любите, я знаю, жемчужинка. Ты любишь меня больше всех. Прости отца-болвана. Я не уделял вам времени, не дарил достаточно заботы и любви. Я мог любить вас и маму больше, но не сумел. Мусь, я… — задирает голову, жмурясь, останавливает слёзы, — не хочу быть обузой. Вы не виноваты в моей болезни, не увидите, что со мной сделала болезнь. Запомните меня здоровым, красивым и немного болваном. Пожалуйста, не говори ничего маме. Пожалуйста, будь сильной. Я знаю, ты сильная, ты возьмёшь себя в руки. Не бросай маму.       Набедренная сумка со всем содержимым висит на крючке с сумками-портфелями. Диета не соблюдается, сахар не измеряется, не контролируется. Масик увядает.       Я оступаюсь о когтеточку в центре готической спальни:       — Твою мать, кошка! Ай, блин! — поджимаю ногу. — Оставляйте свет в комнатах или не разбрасывайте когтеточки.       Вода плещется. Паскаль не моет руки ночью, у Гайи личная ванная.       — Хто здеся?.. — из коридора. Меня спалили. — Денчик, ты? Пиздишь мою дублёнку?       — Чё не спишь? — закрываю выдвижной ящик.       — Ручки и ножки сполоснул, — Рогволд проходит в спальню. — Я какал, у меня время. А ты?       — Не какала. Трусики тебе принесла. Утром посмотришь.       — Ты… — жёлтые глаза светятся в темноте, — ты сшила мне трусишки?       — Да, чёрные, зелёные, красные и синие с акулками. Маленькие шортики. Нечего греметь яйцами по дому.       — Какие вещи Дэни перешила?       — Трусы. Красные и чёрные взяла у Самуэля.       — Я буду ходить в трусах Дэни и незнакомого чувака? — шевелит белыми усами. — Чудненько. Примерю сейчас! — подпрыгивает. — Ой, у меня ж жопа грязная, — разворачивается на выход. — Пошли в ванную, помоешь, я не достаю.       — Твою мать! Гайя спит! Паскаль спит! Мы разбудим их! Меня парень дома ждёт.       — Подождёт, — важная кошка с поднятым хвостом. — Сначала чистая жопа, потом мальчики.       — Добрая ведьма, — вздыхаю. — Плохо быть доброй ведьмой.       В Паличе храпит Лео, Бакстер бегает во сне по дивану.       — Ты чё, спишь, что ли! — бью кулаками по плечу.       — Конечно, блин, сплю! Носи часы, чтобы время знать. Луна светит, я сплю под луну, — Лео обнимает Бакстера, — мы спим. Присоединяйся, местечко есть.       — Вавилов, блять, а секс? — спускаю одеяло. — Мы договаривались.       — На, — откидывает костлявую руку на соседнюю подушку. — Пользуйся на здоровье.       — Я и своей рукой могу попользоваться… — опять заснул. — Вавилов, — встряхиваю, — да ебать тебя! Как с тобой о чём-то договариваться, когда ты не соблюдаешь договорённость?       — Да, блин, Дени, — ворочается. — Как с тобой о чём-то договариваться? Шаромонькаешься где-то, а потом за сексом лезешь.       — И чё? Первый год со мной живёшь? Секса не будет, я правильно понимаю? Окей, — снимаю футболку, а там сиськи, какая неожиданность. — Где моя коллекция резиновых писюшек и писюшек на батарейках? — оглядываю трейлер.       Лео притягивает за талию и кладёт сверху. Бакстер проваливается сквозь диван. Поцелуй без губ со вкусом гнилых зубов. Мёртвый без ума от мёртвого.       — По ощущениям у меня встал. Приятное чувство.       — Без дополнительных писюшек, — окольцовываю шею.       — Я доведу тебя до исступления за десять секунд.       Лео переворачивает меня на спину, ковыряется в кнопке джинс.       — Заказываю три, — показываю на пальцах, — исступления. Подольше, пожалуйста.       — Любая прихоть, мадам Дениз Бонне.       У мадам Дениз Бонне нет дворецкого. Я не получила статус благородной девицы, не закончила Пансион. Призрак занимается петтингом и оральным сексом с живым трупом. Вместе сорок два года.