Глава 60. Истероид

      Елене Мелиной завтра исполнится шестьдесят три года. Семейное застолье обещает быть провальным. Не прийти нельзя — мама расстроится. У Мелиных принято отмечать полным составом все праздники. Я отказалась в этом году приезжать на дни рождения Славы и Матвея — извините, без меня. Работа, я занятая и лишняя. Денис — трезвенник, поэтому в октябре посидим скромно. Посидите без меня.       Рубен помог с подарком. Маме очень понравились пробники и чай. Месяц назад я заказала у Рахмановых армянские духи и вино. Посылка пришла немного с опозданием, но не опоздала ко дню рождения.       В обеденный перерыв еду в клинический институт.       — Приветули! — здороваюсь с Зиной за ресепшеном. — И Вам здрасьте, — киваю охраннику.       — Сто лет тебя не видела, — она целует в щёчку, — совсем к нам не приезжаешь.       — Да как-то надобности нет. В последнее время работаю с бумажками, из Комитета редко куда выезжаю.       — Хорошо выглядишь, — осматривает лицо и торс. — Похудела, что ли?       — Это жара, — отмахиваюсь от дальнейших расспросов, — в жару мало ем и много пью. Как дела в институте? — резко на другую тему.       — По-старому. Как у нас дела? — пожимает плечами. — Люди умирают, судмедэксперты вскрывают. Ты к Кайдановскому?       — К Рубену за подарочками из Армении. Мы договаривались.       — А-а, ну да, он пришёл сегодня с внушительным пакетом.       Мы договаривались на одну бутылочку и один флакончик. Зря не уточнила объём.       — Он в кабинете?       — Кайдановский в кабинете, Рубен отлучился.       Ладно, подождём, обеденный перерыв как-никак, убежал за лавашем.       В щёлочку наблюдаю немыслимую картину: Кайдановский у окна с маленьким ребёнком на руках.       — Туда, туда пошёл, — кивает на улицу, — оттуда и придёт. Скоро придёт. Купит что-нибудь вкусненькое, — вытягивает шею, — и прибежит. Да где ты, горячий чебурек? — нервозно. Два профессора с умными лицами следят за прохожими и машинами: — Кто в шортах, кто в куртках, кто одновременно в шортах и куртке.       По-тихому прохожу в кабинет. Детская сумка на столе Рубена, коляска, на подоконнике игрушки. Кайдановский и Рахманов завели ребёнка, шестнадцать лет решались. Созрели.       — Маму ждёте?       Халат, очки, полосатый воротничок футболки-поло, серо-синие брюки в клетку, морковные дерби. Не вскрывал трупы. Кайдановский — мама, Рахманов — папа? Кайдановский с ребёнком, Рахманов работает?       — Ха, ха, ха, — с усатой ухмылкой. — Что естественно, то не безобразно, но у Рубена слишком густая борода и волосатые руки. Пакет за столом. Извините Рубена, перенервничал с ребёнком и убежал за чебуреками. Оставил меня с чужим ребёнком! — раздражённо.       Аккуратно держит под попу и грудь черноволосого, черноглазого мальчика в нежно-голубом костюмчике и серых носочках.       — Так это… ребёнок не Рубена?       Кайдановский присаживается на стол, сжимает маленькую стопу:       — Сын жены троюродного племянника по линии Ваан. Дальние родственники впервые в Москве, знакомятся с городом, проводят время со снохой, или кем им является Ваан, я не знаю, я запутался. Сбагрили Овика на Рубена, — опускает глаза на мальчика, — Рубен сбагрил Овика на меня. Я похож на няньку?       — Вам очень идёт, — щекочу за пяточку Овика. Тот, улыбаясь, держится за рукав халата. — Сколько ему?       — Четыре месяца. За полдня Рубен научил меня менять подгузник. Потрясающее умение, не знаю, где его ещё применить.       Оказывается, дети в четыре месяца такие большие. Армянская кровь хуже дрожжей. В годик армянские дети уже пекут лепёшки и едят чурчхелу. Простите, армяне, я не со зла.       В пакете флакон духов «Danza Armena» с корицей и жасмином и две бутылки вина: красное сухое «Krya», белое сухое «Teriri». Попросишь об одном, получишь алкогольный магазин.       — Белое для белого, красное для красного, — доносится из-за спины. — Напоминаю.       — Мы — люди простые. Можем пить и без всего.       — Аккуратней. Для почтенного возраста достаточно пары бокалов.       Рубен растрепал. В маленьком тельце длинный язычок.       — Приедете откачивать маменьку?       — А Вы следите за маменькой, тогда и не нужно будет откачивать. Сколько ей, если не секрет?       — Шестьдесят три завтра.       — Отмечаете в семейном кругу?       — Да, — огорчённо. Нас выгонят из кафе через полчаса, потому что за полчаса Слава и Вера перевернут столик.       — Что так печально? — наклоняет голову вбок. Овик жуёт халат. — Не рады?       — Как Вы Овику, но что поделать?       — Я быстро привык к нему, а Вы не привыкли к семье.       — Годы идут, ничего не меняется. Стерпится-слюбится. Овика заберут в Армению, моих братьев, к сожалению, не заберут в Армению, — убери печаль из голоса. — Было приятно увидеть Вас. Передавайте привет Рубену, — обхожу стол Рахманова.       — Передавайте мои поздравления маменьке, — Кайдановский с Овиком и погремушкой садится в кресло.       — Как будто она знает Вас.       — О-о, а Вы не рассказывали обо мне? — гремит игрушкой. В кабинете детский сад.       — С какой стати? Я о Закаржецком рассказала через полгода.       — Мы с Вами знакомы больше полугода, к тому же я приезжал на Новый год, Вы предлагали зайти-и-и, — не дави на мозг протяжным голосом.       Потому что проводы Старого года прошли отвратительно. Слава смотрел «Мушкетёров», а мы хотели «Голубой огонёк». Отличный Новый год с Боярским. Я высидела час, ради мамы попробовала салаты и вышла из-за стола. Потом позвонил ты. Я обрадовалась, но ты не остался.       — Эдуард Карлович, следите за Овиком, а то он отгрызёт пуговицу. Вы сожалеете, что не зашли ко мне на Новый год? Ну так приезжайте на день рождения маменьки, как раз познакомитесь с моей долбанутой семейкой! — бутылки гремят в пакете. — Поймёте, почему я съехала из дурдома! Посмотрите, что не нужно вести себя, как моя маменька в шестьдесят три — Вам же недалеко до шестидесяти трёх. Еды на всех хватит! Мама уже готовит! А вечерком и я подъеду, помогу, потому что никто же не поможет маме! Все работают! Всем сложно заказать матери продуктов! Это я делаю, ведь я жопу просиживаю на работе! А кое-кто пролёживает жопу на кровати с муженьком! Жрать будут все с удовольствием, но помочь матери и свекрови с салатами — не-е-е-е-е-т! Мы — гости! Хули нам жопами тереться на маленькой кухоньке!       У Овика слезятся глаза и надувается пузырь на ноздре. Придурошная напугала ребёнка. Да тебя нельзя подпускать к детям. Кайдановский целует его в щёчку, крепче прижимая к себе.       — Извините… я… я пойду. До свидания.       — Это приглашение, Ева Александровна? — Овик быстро успокаивается. Кайдановский положительно влияет на детей. Супер-нянька.       — Нет, Эдуард Карлович, это нервный срыв. Вас не приглашают. Никто ради Вас не выковырнет морковку из оливье.       — Ради поддержания боевого духа я стерплю оливье с морковкой. Вам необходим соратник. Сколько лет готовы выносить буйный нрав старших братьев?       — Вы же не притукнете их? — он каждый день скальпелем орудует, ухаживает за улиткой, детей успокаивает поцелуями. Кто знает, на что ещё способен?       — Я — сын убийц, но разве я похож на опасного человека? — Овик дёргает за ус. — Обещаю вести себя достойно.       — Но, — неуверенно подхожу к столу, — в качестве кого Вы придёте? «Мам, можно к тебе на день рождения заглянет мой…»       — Коллега? Напарник? Как угодно. После застолья поедете к себе?       — Да, — киваю, — не останусь на ночёвку.       — Я подвезу. Пить не буду. На день рождения с пустыми… — замолкает, потому что Овик рвёт усы, — руками…       — Нет-нет! Никаких подарков! — братья подумают, что я привела маме мужичка — она седая, Кайдановский седой.       — Сладкое есть к чаю? С меня сладкое. Скиньте адрес заново. Я постараюсь освободиться завтра пораньше.       Ухожу с работы в шесть. В такси трясутся на поворотах армянские вина, духи, набор сковородок и кастрюль. Оделась поприличнее, потому что на день рождения мамы следует одеваться красивее, чем на работу и похороны.       Кайдановский звонит:       — Я освободился. Приеду через полтора часа.       Минус один враг — Вера в прямом смысле съебалась на встречу с подругами, заявив муженьку: «Делать больше нечего, как отмечать день рождения твоей матери. Проведу вечер с пользой в приятной компании». Шептала тихоньким шёпотом, что её услышали и я, и мама. Оправдала бездействие — не готовила, не пожрёт. Дениса перевели на другой завод, поэтому он съехал к другу — до работы ближе добираться. Через годик от мамы отвалит и Матвей. Славу с Верой даже пожар не выгонит из квартиры.       Я накрываю скатерть на стол в маленькой комнате, мама перекладывает салаты из кастрюль в тарелки, Слава у себя в комнате смотрит телевизор и бегает на лестничную клетку покурить, Денис пока не приехал, Матвей работает до девяти. Я предупредила маму о Кайдановском: «Глянешь, с кем я работаю, а то считаешь, что меня окружают отбитые полицейские. Мужчина приличный, — не к месту добавила. — Коллега! Мам, мой коллега и врач».       Он приезжает в безукоризненном костюме: брюки цвета горького шоколада, двубортный пиджак оттенка латте, сорочка в коралловую полоску с запонками, галстук слаще глинтвейна, блестящие оксфорды.       — О. О. О, — простушка в джинсах, блузке с коротким рукавом и жёлтых носках.       — Добрый вечер. Зайти можно?       — Ма-а-а-а-а-а-м! — меня режут без скальпеля.       Мама в красивых домашних штанах и кофточке с узорами. Спасибо, не на каблуках. Главное — губы накрашены и серьги вдеты.       — Елена Васильевна, — представляю в коридоре, — Эдуард Карлович, мой коллега. Маме, наверное, разрешено «Эдуард»?       — Конечно. С днём рождения, — он вручает букет. На левом запястье золотые часы.       Розы, гортензии, орхидеи и другие неизвестные мне цветы. Букет огромный, минимум по полметра в высоту и ширину. Простите, у нас под Вас вазы нет.       — Ой, не донесу, — мама смеётся. — Денис, помоги! Ева, разуй гостя.       — Вы ограбили цветочный магазин? — дыхание спёрло от волшебного запаха цветов, духов и внешнего вида Кайдановского.       — На дни рождения принято дарить букеты.       — Да, но не клумбы же! Это моя маменька, а не Ваша. Вы и пекарню ограбили? — оглядываю коробку ничуть не меньше унесённого букета.       — Обещанное сладкое.       — Ух ты… — тяжёлый пакет.       — Три килограмма. Не придуривайтесь. Дайте тапки и знакомьте с обидчиками.       Знакомство с Денисом проходит гладко. Мама ставит на пол ведро с букетом, Денис облизывается на салаты.       — Слав! Славушка! Иди к нам!       Тридцать семь лет мужику, мама не позовёт — не придёт.       — Эдуард, — Кайдановский протягивает руку двухметровому бугаю, — коллега Евы Александровны.       — Коллега? — Слава неодобрительно сводит густые брови. — Давно приглашаешь колл-л-л-лег на день рождения матери? — давно дарил ей цветы и смазывал замок на входной двери? — Или не для себя его пригласила? — с ухмылочкой обходит Кайдановского, игнорируя приветствующий жест.       Вечер обещает быть непростым и эмоциональным.       — Повешу на Ваш стул, а то на моём спинка круглая? — Кайдановский убирает очки в карман пиджака.       — Да, — прижимаюсь к столу. — Мам, ты сядешь? — в третий раз звонит Матвею. — Он приедет, как обычно, его не отпускают из-за поздней тренировки.       — Я подумала… ну мало ли, — отмахивается. — Ладно, сажусь-сужусь, — на краю стола пустая тарелочка и приборы для Матвея.       — Ев, вы с мамой будете белое или красное? — Денис держит бутылки.       — Как она решит, мне всё равно.       — Эдуард, а Вы? Слава пьёт водку, — разумеется, блять! — Я не пью.       — Поддержу Вас, — Кайдановский морщится от громкого телевизора. Слава смотрит «Ментовские войны». — Попробуйте белое, — наклоняется ко мне, — советую со сладким. Пахнет ананасами из той тарелки. Вы оцените сочетание с вином.       Мама во главе стола, мы с Кайдановским бок о бок, Денис со Славой напротив. Мама вспоминает «бурную» молодость под бокальчик красного и вскользь упоминает папу, Денис расспрашивает о профессии врача — без анатомических подробностей в секционной, ура, Кайдановский ест из уважения, морковку из оливье не выковыривает, пьёт компот и не вдаётся в детали нашего дружеского общения.       — Слав, выключи телевизор, — не выдержав, прошу спокойным тоном.       — А что? — сидит вполоборота, как гондон, бухает, не закусывая. — Тебе мешает? Никому не мешает, только тебе. Ешь салатики, ты же старалась, готовила.       — Невозможно разговаривать, приходится перекрикивать стрельбу.       — Дэну норм, маме норм. Чё, первый раз общаетесь? Завтра будете разговаривать о том же.       Кайдановский бьёт коленкой под столом, препятствует мне ответить грубо.       — Сериал можно посмотреть в интернете, а день рождения матери раз в году, — подливает в мой бокал белое вино.       — Ничё, — в карих глазах треть бутылки водки, — через годик новый день рождения.       — Потом пожалеете. Сериал никуда не убежит, а внимание матери не вечное. Некоторым людям не хватает терпения и уважения, — Кайдановский доедает грибной салат на тарелке. — А что за заправка? — обращается к маме. — Похожа на майонез, но не он.       Слава выключает телевизор, бросает пульт в кресло. Садится ровно за столом, резко отодвигает полупустую тарелку.       — В кого ты превратилась? — прожигает взглядом. — Кем выросла? Разве этого хотел твой любимый папочка?       — Ты о чём?       — Сначала чурка в отцовской рубахе расхаживает по моей квартире, затем типа белый и пушистый старик жрёт за моим столом. Давно выросла? Кто тебе дал право водить мужиков?       — Я никого не во…       — Одного выставил за дверь и этого выставлю, — мутные глаза не фокусируются на Кайдановском.       — Слав, Ева с Арманом помогали мне по хозяйству, — заступается мама, — я разрешила Арману надеть папину рубашку. Я ничего не делаю плохого у тебя за…       — Заткнулась, — непростительно грубо. — Ублажай гостей и меняй тарелки на столе — вот твои обязанности. Не лезь в мужской разговор.       Мама боится Славу, губы трясутся, к глазам подступают слёзы. За любовь к старшему сыну она не заслужила ответную любовь.       — Елена Васильевна, — Кайдановский ставит локти на стол, — горячее не намечается? Кажется, пора подавать горячее. Ева Александровна поможет на кухне, — опускает взгляд на меня: — Да? А я помогу отнести тарелки.       Правильно, а то они полетят в Славу — причём моя тарелка будет первой, Кайдановского — второй.       — Колле-е-е-е-га указывает моей матери?       — Вячеслав, я не указывал, а уточнил и предложил. На закуски и салаты отводят пятнадцать минут, мы сидим уже сорок…       — Слышь, дядь, не в ресторане, — подключает гонор. — Подгоняй Еву, когда она, — дрочит воздух, — тебе. За букетище отсосёт?       — Вячеслав… — сжимает челюсти.       — Слав, перестань, — просит мама.       — Нормально встаёт или с проблемами? — перебивает Кайдановского и игнорирует маму, опрокидывает рюмку. — У Евы тоже проблемы из-за твоих проблем? Кого вы, блять, делаете дураком?! Ева знакомит мать с очередным трахалем, — закусывает кусочком карбоната, — с чуркой не получилось, переключилась на старпёра. Нормального мужика сложно найти!       — Слав, ты такой идиот, — от стыда закрываю глаза ладонью. — Что ты несёшь?..       — Вячеслав, Ваши слова оскорбляют Еву Александровну и расстраивают Елену Васильевну, — Кайдановский гоняет по зубам маслину. — Вас ничего не смущает? — спрашивает Дениса. — Не защитите честь сестры и не извинитесь перед матерью?       — А? — Денис не влезает в конфликты, молча ест салаты и закуски. — Смысл перечить пьяному? Выговорится и успокоится.       — А-а, да? Как просто. Смысла пресекать нет? Сейчас Вячеслав осуждает Еву Александровну и принижает мать, потом опускает Вашу девушку или жену.       — Какую девушку? Какую жену? Не хочу жениться, — ты тупой, умник?       — Отмалчиваться проще простого, хык. Елена Васильевна, меня с Евой Александровной связывают исключительно рабочие отношения, домыслы Вячеслава беспочвенны. Я высокого мнения о Вашей дочери как о профайлере и с почтением отношусь как к женщине.       Слава подаётся вперёд к Кайдановскому:       — Ей нужны твои деньги, а они у тебя есть, судя по костюмчику и букетику, тебе от неё нужны молчаливый ротик и гибкая пизда, большего у Евы нет.       — Тварь, — поднимаюсь с вилкой. — Правильно, папа тебя ненавидел! В кого уродился уродом?!       — Сядьте, сядьте, — удерживая за запястье, Кайдановский вынимает вилку. — Вздумали проткнуть его? — усмехается. — Либо мы сейчас уезжаем, либо с позволения Елены Васильевны я выгоняю Вячеслава из квартиры.       — Выгонялка высохла, дедуля. Вгоняй сухой хуй в сухую пизду своей бабы, но сначала: съебались оба. Букетик забери, моей матери твои подачки, на хуй, не сдались.       Кайдановский отпивает вино из моего бокала, щёки под щетиной покраснели. Не выдержит. Зря я пригласила его.       Громкий телевизор оказался меньшим злом. В Славу летит тарелка оливье. Кайдановский получает кулаком в нос — на секундочку, Слава весит больше сотни, сила у него приличная — кровь брызжет на скатерть. Мама визжит, Денис защищает брата, я не удерживаю Кайдановского, потому что очень хочу, чтобы он избил до смерти подонка.       — Хуёк старый, — Слава промахивается.       Кайдановский разбивает надвое стол безмозглой головой. Золотые запонки разлетаются в стороны. На ковре каша из еды, крови и цветов. Мама с Денисом оттаскивают Славу, тот держится до последнего, рвёт рукав сорочки. Если Кайдановского не остановить, он реально забьёт до смерти. Быстрый, сильный, выносливый. Старый пень.       — Хватит, — встаю между ним и лежащим на полу Славой, — прошу, хватит, Эдуард Карлович, — держу за лицо.       Глаза закатились, глубоко дышит ртом, нос всмятку, шатается на ногах. Сорочка на плече порвана, галстук набекрень, брюки в салатах. Привычный семейный праздник у Мелиных.       — Уводи его, — хрипит, — или я вас обоих выкину в окно.       Денис подхватывает еле живого Славу и перед уходом грозит судом.       — Что делать? — мама в растерянности. — Они поехали в больницу или к Денису? А Матвей? А Вера? Вызвать Эдуарду «скорую»?       Кайдановский прислоняется к стене, трогает нос:       — А-а-с-с-с, — жмурится, — нет смещения. Остановить кровь. Обезбол и холод.       — Не вызывать «скорую»? — уточняет мама.       Закидываю на себя руку Кайдановского, тащу его со стулом на кухню.       — Мам, мокрую тряпку и лекарства!       Сажаю под подоконник, открываю настежь окно. Воздух.       — Что делать? Я не знаю, — наклоняю голову. Мои единственные познания — не запрокидывать, потому что будет хуже. — Ватку? Перекись?       Да тут упаковки ваты мало! Кровь не останавливается, капает и капает. Вытираю мокрой тряпочкой нос, бороду, затыкаю ноздри. Лицо опухло, под глазами синяки.       — Дайте ненужный стакан или что-нибудь, куда я сплюну.       Он сплёвывает кровь в пластиковый стаканчик из-под кофе, мама подносит новую тряпку и — я не преувеличиваю — все лекарства!       — «Ибупрофен» подойдёт? — читает название без очков.       — Нет. Холодное что-нибудь дайте.       Возможны сотрясение и головокружение. Движения замедленные, голос невнятный. Кайдановский сжимает пальцами ноздри, другой рукой сминает грязную тряпку. Расстёгиваю часы и вытаскиваю галстук.       — Подойдёт? — мама подаёт целую замороженную курицу.       — Нет ничего поменьше? Она больше его головы.       — Мороженое съели. Смородина и брюссельская капуста. Выбирай. Ягоды потекут, курица на носу не сварится.       Логично? Чертовски логично!       Прижимаю к переносице, сильно не надавливая. Кайдановский с закрытыми глазами, сжатыми ноздрями и замороженной курицей на носу. Вытираю от крови бороду, шею и разбитые костяшки.       Мама приносит уцелевшие тарелки:       — Дышит? — разглядывает издалека.       — Да живой он, — сижу сбоку на полу.       — Слышит?       Пальцы не разгибаются, глаза под веками не дрожат, дышит ртом урывками.       — Мам, твои нравоучения сейчас не в тему. Потом поговорим. Возьми совок, иди собирать салаты с маслинами. Стол не трогай, сама подниму.       Кайдановский вытаскивает кровавые сопли, я подставляю кофейный стаканчик. Втягивает ноздрями воздух — не втягивается. А вы говорите секс. Между нами происходит что угодно, кроме секса.       — Чуть-чуть, — отодвигаю курицу от лица, — ага.       Кровотечение остановлено. Сейчас приведём тебя в божеский вид. Протираю лысину, лоб, переносицу. На работу завтра с синяками. Закрученные усы упали к уголкам рта. Борода мокрая и колючая. Кайдановский с закрытыми глазами тянется вверх и касается губ. Кровь, курица и разорванная сорочка.       — Я всё испортил, — слабо моргает. — Прости.

и ᴛо, чᴛо быᴧо, нᴀбᴇᴧо

оᴛᴋᴩоᴇᴛᴄя ᴨоᴛоʍ

ʍой ᴩоᴋ-н-ᴩоᴧᴧ

϶ᴛо нᴇ цᴇᴧь и дᴀжᴇ нᴇ ᴄᴩᴇдᴄᴛʙо

      Моё «спасибо» в поцелуе. Металл на основе белого вина. Кайдановский едва отвечает, опасаясь, что отвергнет привкусом крови. Шаги в коридоре рассоединяют губы и сворачивают романтику.       — Постелила кровать Матвея и перевесила пиджак на вешалку. Помоги ему лечь спать.       — Благодарю, — Кайдановский отдаёт курицу. — Я поеду домой через пару минут.       — Вы остаётесь, — соглашаюсь с мамой. — От «скорой» отказались, домой в таком состоянии не пущу. Матвей не звонил? Как он отреагирует на… занятую кровать?       — Я что, не знаю сыновей? Матвей объединится с братьями. Второго столкновения он не вынесет, — кивает на Кайдановского.       — Пойдём, — закинув руку на плечо, поднимаю со стула.       На кровать Славы и Веры принципиально не ляжем — в смысле «мы»? — у Дениса односпальная, у Матвея полутороспальная, потому что качок же! Если бы Кайдановский не получил по носу, и Матвея бы завалил — у фитнесс-тренера ненатуральные мышцы.       — Сам разденешься?       — Да, — придерживает голову. — Есть какая-нибудь одежда для сна? Футболки достаточно.       — Не против папиных? — достаю из шкафа футболку со штанами.       — В самый раз.       — Что-нибудь принести? Ты не выпил лекарства.       — Голова раскалывается. «Анальгин», «Нурофен», что есть?       — Оба.       — Без разницы, что ближе. Можно чай? Некрепкий, без лимона и сахара. Носовые платки, желательно ненужные, и лёд.       — Курицу? — перекладываю с журнального столика на табуретку телефон и очки.       — Поменьше нет? — снимает носки. — Размером с котлету, для компресса.       — Брюссельская капуста.       — Отлично. Заверни во что-нибудь, в небольшое полотенце.       — Хорошо.       — Ева, — останавливает у двери, — извинись за меня перед матерью.       Свёрнутый коврик замочен в ванне, сломанный стол на лестничной клетке — завтра дворник выкинет, половина букета в ведре. Мне звонит Вера — пошла на хуй, маме звонит Матвей — Матвей и Вера переночуют у Дениса, Слава в больнице.       Лампа на журнальном столике выключена, кружка с чаем наполовину пуста. Нос обёрнут двумя папиными платками, как в чехле, под правым глазом капуста в полотенце.       — Сделать ещё чай?       — Нет. Куда забираешь брюки?       — Почистить. Сорочку мне выкинуть или сам? Утром наденешь папину рубашку.       — Оставь. Поможешь дойти до туалета?       Зачищаю брюки, за стенкой Кайдановский.       — Покажи сорочку, — заходит в ванную.       — Рукав разорван, — двигаю миску, — на плечах разошлась. Запонки и часы на кухне.       — Нд-а, — поддерживает чехол на носу, — ерунда. Выкинь. Не поздно для стирки галстука?       Хочется назвать его «Эдиком», но сдерживаюсь.       — Ляг, пожалуйста, — дотрагиваюсь до бицепса.       Мама в комнате разбирает кровать. Подслушиваю разговор из ванной.       — Я куплю стол и набор посуды.       — Эдуард, всё в порядке. Простите меня за возникшую ситуацию. Как мать я должна была пресечь сына.       — Вы поступили правильно, не вмешавшись в конфликт. Я повёл себя неразумно, позволив словесным разногласиям перерасти в драку. Елена Васильевна, я встал на защиту Евы Александровы и Вас, о себе не думал. Настоящий мужчина думает о женщине.       Бисквитный торт с ванильно-сливочным и шоколадным кремами украшен ягодами и обжаренным с миндалём безе.       — Коллеги так не поступают, друзья так не поступают.       — Мам, у меня с ним ничего нет и не было. Любой адекватный мужчина на его месте отмудохал бы Славу, — отламываю торт из коробки. — Ты увидела, к чему привела твоя любовь к сыновьям. Запомнила его слова? Ты для него жрачка и материнское у-б-л-а-ж-е-н-и-е, — назло выделяю. — Вера даёт секс, а ты пожрать. Славочка посрётся с Верочкой, а мамочка погладит по спинке и выслушает, какая Верочка плохая. Мам, он тебя не ценит и не любит. Перестань бегать и сопельки вытирать. Пойми: ты не нужна сыновьям. Денис потакает Славе, потому что ни на что сам не способен, а Матвею всё по барабану. Папа в гробу переворачивается от неуважения сыновей к тебе, — вырастили на свою и мою головы долбоёбов. — Не нравятся нравоучения? Глянь на Эдуарда. Да он в жизни и мухи не обидит, — подумаешь, Рубена припугнул кулаком по железной двери. — Незнакомый мужик пришёл с дорогущими цветами и тортом, заступился за тебя и твою дочь. Эдуард первый раз в жизни тебя видит, и что он увидел? Мы — неидеальная семья, да, и вместе нам лучше не собираться. Надеюсь, произошедшее заставит тебя в шестьдесят три года поменять отношение к сыновьям.       — Что бы сделал Арман на месте Эдуарда?       Да хрен его знает. Под амфетамином всякое делается. Арман убил бы Славу с Денисом, глотнул вина и поехал за Матвеем.       — Эдуард не займёт место Армана, — мою в раковине вилку.       — Вкусный тортик, — мама съела полкилограмма.       — Много не ешь, сахар поднимется. Пойду проверю Эдуарда.       — Будешь с ним спать?       Задерживаюсь у стола:       — Проверю, — раздражённо. — Я виновата. Глупо было приглашать его в дурдом.       Переодевшись в ночные футболку и штаны, по-тихому захожу к Кайдановскому.       — Спишь?       — Нет, — полулёжа спиной на подушке.       — Как ты? — закрываю дверь.       — Голова болит, но уже не так сильно, — трёт лоб.       — Не тошнит? — подхожу к кровати.       — Терпимо.       — Можно?       — Да, — отодвигается к краю.       — Почему не спишь? — залезаю под одеяло.       — Не засну с больной головой. Я храплю по ночам, с забитым носом захраплю сильнее. Разбуди меня, чтобы не мешал спать.       — С чего ты решил, что я просплю с тобой до утра? — лицом к лицу. — Пришла из вежливости проверить твоё состояние.       — Злые языки свели нас в кровати. Подпитаем слухи о мнимом сексе безобидной ночью под одним одеялом. Я избил твоего брата, мы поцеловались. Разве мы не имеем право быть сейчас вместе?       Тихий голос успокаивает и убаюкивает. Кайдановский немного гундосит, впустую втягивает воздух ноздрями — хлюпает. Забавный после страшной драки.       — Почему ты меня поцеловал?       — Не знаю, — свист из ноздри, — захотел, — он убирает волосы за ухо, чешет выбритый висок. — Нас подозревают в сексе, а мы ни разу не целовались. Я испортил впечатление о первом поцелуе, — от него пахнет кровью, слабыми духами и чаем.       — Спасибо, — накрываю щетинистую щёку.       — Обращайся, — улыбается. — Дай мне отдохнуть пару дней, я немного восстановлюсь, и обращайся. М-м, — ложится на спину, — твоя рука в бороде расслабляет.       — Как поедешь утром на работу?       — Нормально. В институте подлатают нос. Поспать бы пару часиков.       — А синяки? Поделиться тоналкой?       — Не откажусь, — накрывает губы ладонью. — Я заглажу вину перед твоей матерью, куплю стол и посуду. Не отпирайся.       Он подтягивается выше на подушку, заводит руку за голову. Удобная поза, чтобы прижаться к нему. Ради чего и зачем? Кайдановский не в том состоянии, чтобы трогать его.       — Я поела торт. Очень вкусный и большой.       — На здоровье.       — Мама утром соберёт обед в институт. Ты не ел горячее. Я мясо приготовила.       — Спасибо, — кладёт руку на живот. Глажу сбитые костяшки. — Я тут вспомнил кое-что, пока размораживал на носу брюссельскую капусту. По дороге в Мурманск ты говорила, что у твоей матери живёт кот Эдик, — переплетает пальцы. — Что-то не наблюдаю такого, — чую макушкой прожигающий взгляд. — Куда кота дела, м?       — Спокойной ночи, — отворачиваюсь к стене.       Блять! Одолжите кота.