***

Я смотрю на это окно как на реликвию. Это единственное, что я помню об этом городе. Сколько мне было — четыре? пять? Мы с мамой возвращались домой каким-то странным путем — через частный сектор, в котором не было даже асфальта и под ногами чавкала грязь. Чавк. И съела ботинок. Он был мне слишком велик, покупался на вырост, а чавкающая грязь, видимо, считала, что нужно делиться тем, что не можешь полностью использовать. Мне никто не говорил, что в одном ботинке ходить не принято, и я довольно долго нога за ногу мирилась с постигшей меня потерей, пока мама не разоралась и не просветила меня, что обувь должна присутствовать на каждой ноге, и даже такая одаренная девочка как я должна это усвоить в моем (четыре? пять?) возрасте. Пока мы, чертыхаясь (это мама) и загребая ногами особо соблазнительные комья грязи (это я), искали ботинок, уже совсем стемнело, и я не могла отвести взора от этого окна. Не помню, зажглось ли оно от темноты или горело всегда. Помню только, что было оно под самой крышей — чердачное, как я знаю теперь, но понятия не имела тогда. — Кто там живет? — спросила я, пока мама возилась с нятягиванием и завязыванием мокрого в грязюке ботинка. Мама так удивилась, что даже замолчала. Я говорила редко, в основном, отвечала на чужие вопросы и никогда не задавала свои. — Чердачное лихо, — наконец ответила она. — Почему так высоко? — Удобнее вылетать на метле. Не знаю почему, но это объяснение меня устроило, хотя казалось бы — почему бы лиху не взлетать с земли? Почему с чердака удобнее? Это все, что я помнила об этом городе. Как только дед починил мне велосипед брата, я сразу поехала разыскивать окно. Оно было на месте, но совсем не такое, каким мне помнилось. Тогда, в четыре? в пять? оно казалось высоким — где-то вдали под небом. И цвет наличника был голубым, хотя как я в темноте могла это рассмотреть? И стекло… В нем было стекло! А еще мне тогда показалось, что в окне промелькнул кот. Конечно, как водится, черный. В таких рассказах о всяких странных и непонятных домах если уж кот, то непременно черный. Если еще и одноглазый — вообще то, что надо. — Ну и чего ты тут высматриваешь? Патлатый мальчишка подкрался незаметно, пока я совмещала внутри себя картинку из своих четырех? пяти? с тем, что видела перед собой. — Ты — чердачное лихо? — Ну допустим, — усмехнулся он. — А ты Розамария? — Откуда ты знаешь? — С таким именем трудно оставаться невидимкой. Тебя тут все знают. Это мне и дед говорил — если заблудишься, не пугайся, просто скажи свое имя и каждый укажет тебе дорогу. Что было в голове у моей мамы, когда она заполняла свидетельство о моем рождении? Мне иногда кажется, что это у нее синдром Аспергера, а не у меня. — Куда ты сегодня ездила? — спросил вечером дед. Мама часто не понимала, почему мне трудно ответить на простой вопрос. Например, очень простой вопрос — куда я сегодня ездила. Если вы читали мой рассказ сначала, то знаете этот совсем не простой ответ. И что — мне теперь пересказывать дедушке все сначала, с четырех? с пяти? Мне говорили, что обычно аспики этим и отличаются — начинают пространную речь о чем-то своем, что никого, в сущности, не интересует. Поэтому, когда я пытаюсь это контролировать, например, раздумываю, как ответить кратко на простой вопрос с непростым ответом, люди успевают вообразить невесть что: что не хочу отвечать, что не умею говорить и что я умственно отсталая. — Я ездила к дому, в котором живет чердачное лихо. А когда я говорю правду, люди иногда и вовсе воображают, что у меня не все дома. — Встретила его? — Да. — Ну и хорошо. Конечно, дед не поверил ни одному моему слову. Он больше верит медицинским справкам, чем рассказам живых людей. Но я его не виню. Жизнь у него была тяжелая, ему сначала пришлось воспитывать маму, а потом и моего старшего брата. Никому бы такого не пожелала. — Ты смелая? — спросил меня Лихо, когда мы встретились в следующий раз. — Наверное, нет, — ответила я. Я могу испугаться громкого неожиданного звука. Или цвета, который, с моей точки зрения, не подходит окружающим его цветам. Или перестановки мебели. Или изменения прически. Или… Но я никогда не знаю, почему это страшно. — Ты смелая, — убежденно сказал он. — Иначе бы мы не встретились у этого дома. — Это важно? — спросила я. — Хочу тебя кое-куда пригласить. — На свидание? — Хм… Можно и так сказать. — Я бы хотела пойти с тобой на свидание. — На кладбище? — Почему нет? Я была там… недавно. — Я знаю, — ответил он. Все это знают. Все знают, что я та самая Розамария, у которой была мама и старший брат, которые погибли в аварии, которую устроил старший брат, который пошел на обгон в неположенном месте, в котором был слепой поворот, из-за которого выскочил джип, в котором никто не пострадал. Потом их обоих похоронили на местном кладбище, потому что людей с фамилией Коваль принято хоронить только там, даже если они жили за много сотен километров. А Розамария получила только синяк от ремня безопасности и теперь вынуждена жить с дедом, которого она не видела со своих четырех? пяти? И она совсем не горит желанием торчать затычкою в какой-нибудь щели, потому что гореть надеется в крематории. Я не умею правильно распознавать эмоции людей. Поэтому читала все это в каждом из окружающих меня лиц. — В полночь? — спросила я. — Почему в полночь? — Не знаю. Я думала, свидания на кладбище принято назначать в полночь. — Это сводить бородавки положено дохлой кошкой на кладбище в полночь, — засмеялся Лихо. — А я хочу тебе кое-что показать, ночью будет не видно. У местного кладбища нет забора. На местном кладбище могилы втыкаются одна в другую под невообразимыми углами, как будто кто-то играл в гигантские кубики, а потом поленился их собрать, и они с тех пор валяются позабытые. Местному кладбищу, наверное, пятьсот лет, и многие памятники проржавели насквозь, а кресты рассохлись, покосились, вросли в землю или рухнули. Между могилами — крапива в человеческий рост. Мы оставили велики у самой облупившейся ограды. Когда-то один врач сказал маме, что аспики не могут кататься на велосипедах, у них нарушенная координация движений. Я назло ему научилась. Людей вокруг не было. Страшно не было. — Ник? Тебя зовут Ник? Это ведь ты? — спросила я, вглядываясь в высеченное на камне изображение. — Ты, что ли, мертвый? — Это кенотаф, — помолчав, признался он. — Ложное захоронение. На самом деле меня там нет. — Зачем так делать? Он пожал плечами. — Если признают умершим… Я — та самая Розамария, которая получила только синяк от ремня безопасности и теперь дед, которого я не видела с четырех? с пяти? вынужден бросить все дела и меня содержать. Больше родственников не осталось. — Я бы тоже так хотела, — сказала я. — Как сделать, чтобы меня признали умершей? Ник засмеялся. Я знаю, это хорошая эмоция. Когда человек смеется, значит, ему хорошо с собеседником. Интересно, если бы нас кто-нибудь видел… Он бы, наверное, скроил мрачную физиономию и скорбно сообщил, что на кладбище грешно веселиться. Но я слишком сама любила смеяться, когда нельзя. — Розамария, ты такая прикольная. Как сделать, чтобы все время оставаться рядом с тобой? Почему ты пришла в тот вечер к дому? — Не в тот вечер. Гораздо раньше. Мне было четыре. Или пять. Меня туда примагнитило ботинком. Дом был такой темный, а на чердаке светилось окно. Мигало, словно костер. Для меня светилось. Мне очень захотелось там очутиться. Там сидел ты? — Да. Я все время сидел на чердаке. Внизу были другие люди, и с ними было… С ними мне не хотелось быть. — Когда-нибудь ты позовешь меня туда? — Да. Когда-нибудь я зажгу для тебя окно. Обещаю. Розамария… — Что? — Ты когда-нибудь целовалась? — Никогда. — Тогда можно я… Это был самый сумасшедший поступок в моей жизни — целоваться с мальчиком, имя которого я узнала пять минут назад, на его же могиле, в которой он не был похоронен. — Если ты хотела сходить на кладбище, могла бы сказать мне, я бы тебя проводил, — сказал мне вечером дед. — А без тебя мне нельзя? — Ну… можно… — растерялся дед. — Просто обычно туда семьей ходят. Да и далеко это. — А если я захочу цветы положить, мне звать тебя? Дед махнул рукой. — Делай как знаешь. Я положила цветы на могилу Ника. Он опять смеялся. — Розамария, с тобой все с ног на голову. Мальчики должны дарить девочкам цветы, а не наоборот. — Я и так чувствую себя с тобой слишком… одаренной. — Розамария… — он обнял меня сзади и положил подбородок на мое плечо. — Я так не хочу, чтобы это прекращалось… — Почему это должно прекратиться? — Когда-нибудь ты захочешь узнать больше. — А ты не захочешь мне сказать? — А я не смогу тебе соврать. Однажды наступил день, вернее, вечер, когда мы поднялись на его чердак. Я об этом не просила, Ник просто привел меня. Наверное, пришло время. На заднем дворе к дыре в потолке вела железная лестница, и я поднялась по ней без лишних подсказок и понуканий. — Мне нечем тебя угостить, — сказал он. — Но меня не надо угощать, — возразила я. А он смутился. — Просто у меня день рождения… Это была одна из сложных для аспиков ситуаций. Нельзя так внезапно объявлять такое. Нужно было как-то реагировать, и я лихорадочно вспоминала, что принято делать. Поздравить — раз. Пожелать… Что пожелать? Ах, да, подарить… Что подарить? Я была близка к панической атаке. — Розамария, — он успокаивающе погладил меня по плечу. — У меня есть для тебя подарок. — А разве не у меня должен быть подарок? — всхлипнула я. — Я обещал зажечь для тебя окно. Смотри. Он чиркает спичкой, и пламя трех свечей трепещет, бьется и рвется на сквозняке. Если поднести к ним пальцы — становится тепло. Если взять Ника за руку — становится жарко. Если подойти к нему совсем близко — становится горячо. Если прислушаться — можно услышать, как потрескивают свечки и как бесится пламя на ветру. Если закрыть глаза — можно стать самой счастливой девочкой на свете. — Сколько тебе исполнилось сегодня? — Ну… в прошлый раз мы отмечали тринадцать… — Что это за загадка? Я должна добавить к этому плюс один? — Если хочешь, — сказал он серьезно. — Не хочу. Я вообще ненавижу праздники и не умею себя вести. Лучше меня на это время куда-нибудь запереть. — С тобой так делали? — спросил он с тревогой. — Да. Почти всегда. Я сама об этом просила, потому что терпеть не могу этих людей, которым от меня постоянно что-то нужно. Они натянуто улыбаются и задают вопросы, ответы на которые их не интересуют, и целуются в воздух, и говорят комплименты, в которые не верят, и ненавидят большинство присутствующих, и сами не знают, зачем туда приходят, и… Дыхание кончилось, а слова еще остались. — Розамария. Здесь только ты и я, видишь? Тебе не нужно терпеть других людей. Ты можешь вести себя, как тебе нравится. Никто тебя не осудит. — А твоя семья? Почему они не празднуют с тобой? — Их здесь нет. Они давно уехали. Как и многие. Как и твои. — А ты почему остался? — Наверное, ждал тебя? — Неправильный ответ. — Неправильный. Дай мне еще один день, ладно? Я не хочу об этом сегодня. Я сегодня слишком счастлив. Я живу только в днях. Вечерами я возвращаюсь домой и считаю время до следующей встречи. Поужинать — пятнадцать минут, вымыть посуду — пять минут, помыться — двадцать минут, постирать одежду — десять минут, ответить на вопросы дедушки — одна минута. Утром — в обратном порядке. Дни мои становятся все короче. Их остается все меньше. Мне не удержать мое счастье. — Их было трое, — говорит он. Я не хочу знать, кто эти трое и что они сделали. — У тебя был кот, — говорю я. Откуда-то я это знаю. — Это был не мой кот. Он иногда приходил в этот дом так же, как и я, и сидел со мной на чердаке. А потом появились они. Они никогда не поднимались на чердак и не подозревали о моем существовании… до некоторого времени. Им было не до того, потому что они приносили с собой пакеты и нюхали клей. Мы умудрялись жить в одном доме и не сталкиваться друг с другом… Пока они не поймали кота. Они хотели подпалить ему хвост, но это был бойцовый кот, он дрался и кусался, как настоящий воин, и сумел продержаться, пока я спускался с чердака. Когда я ворвался в дверь, они от неожиданности выпустили кота. Но просто так они отступить уже не могли. И взялись за меня. — Что они с тобой сделали? — Один зажимал мне рот, чтобы я не кричал. Другой жег мне ладонь зажигалкой, чтобы я был вместо кота. Третий крепко меня держал, чтобы я не дергался. — Что было потом? — Первый похвалился, что переплывет озеро туда и обратно. Была ночь. Его не дождались. Утром ныряли, искали, но не нашли. У нашего озера дно очень илистое, ничего не видно. — Второй? — Пришел домой пьяным, отец его не пустил. Пошел ночевать в баню, баня ночью сгорела вместе с ним. — Третий? — Третий испугался и признался во всем матери. Она увезла его далеко, за много сотен километров. Надеялась, что от проклятья можно убежать. И он действительно думал, что у него это получилось. Восемь лет прошло. Он даже забыл обо всем. — Но? — Обгон в запрещенном месте. Опасный поворот. Погиб и он сам, и мать. — А сестра? — Осталась жива. — Почему? — Она была ни в чем не виновата. Я проснулась среди ночи взбудораженная сумбуром мыслей. Что-то было не так в моих впечатлениях, что-то тревожило, беспокоило и волновало. Я несколько раз написала на листке даты рождения и смерти с памятника. Ничего не сходилось. Он не мог быть тем самым Ником, и в то же время он не соврал мне ни разу, уж это я умею различать. Едва дождалась, когда дед пошел на работу, и сразу вывела велосипед. Он ждал меня, сидя на крыльце. — Если это случилось восемь лет назад, тебе сейчас должно быть двадцать один, как было моему брату. Но ты сказал, что тебе четырнадцать. — Я сказал, что мой последний день рождения был в тринадцать. Четырнадцать уже… не случилось. — Ты умер? Они тебя убили? — Случайно. Тот, кто зажимал мне рот, не заметил и зажал нос. — Но… как? Как же я с тобой разговариваю? — Меня все это время не было. Ты выдумала меня. — Неправда! Я не могла! Ты был. Ты есть. Ты… Ты же говорил, что не похоронен в той могиле! — Я там и не похоронен. Я вообще не похоронен. — Как это? — Ты смелая, Розамария? — Нет! — Тогда пойдем, я покажу тебе, где ключ. Я уже неделю не встаю с кровати. Я знаю, что когда-нибудь придется это сделать, но пока у меня нет ни сил, ни желания. Санитарки меня кормят и меняют мне памперсы. Медсестры ставят капельницы. Дед приезжает каждый день, и мы вместе молчим. Он, как и мама, все знал. Почему проклятье его не коснулось? Потому что он должен был позаботиться обо мне? Я благодарна ему. Когда-нибудь я снова заговорю с ним. Соседка по палате оставила на тумбочке газету, пока я решаюсь говорить только с ней. С газетой. КРИМИНАЛЬНАЯ ХРОНИКА Зареченским следователям удалось раскрыть преступление восьмилетней давности. В подвале заброшенного дома №8 по ул. Садовой в запертом шкафу было обнаружено тело пропавшего 20 июня 2010 года подростка Никиты Привалова. С идентификацией останков проблем не возникло — поскольку тело по неизвестным причинам мумифицировалось, личность сразу успешно опознали. Судебно-медицинская экспертиза установила, что Никита был задушен. С помощью показаний свидетелей удалось частично восстановить события того дня. В итоге под подозрение в убийстве попали трое молодых людей, которых часто видели в доме №8. По информации, полученной от родственников, подозреваемые неоднократно были замечены в злоупотреблении алкоголем, а также другими токсичными веществами, что, возможно и сыграло свою роль в тот роковой день. К сожалению, предъявить обвинение не представляется возможным, поскольку все трое подозреваемых на сегодняшний день мертвы или признаны таковыми, причем по не связанным друг с другом обстоятельствам. Местные жители уже передают из уст в уста легенду о проклятии, якобы настигшем повинных в этом кошмарном преступлении. Власти между тем рассматривают вариант сноса дома №8 по ул. Садовой из-за неумеренного интереса к нему горожан, в особенности, впечатлительных подростков. В ближайшее время следствие будет готово вынести окончательное решение, а пока расследование дела продолжается Теперь я еще более известная личность. Раньше я была знаменита только синяком через все тело, а сейчас меня все знают как девочку, которая раскрыла преступление. Вокруг дома бурлит жизнь, которую мне совсем не хочется видеть. Там крутятся чьи-то дети, орут их родители, иногда приезжает полиция и разгоняет всех сиреной. Не так уж часто в нашем болоте происходит что-нибудь по-настоящему гадкое. Но со временем все успокаиваются. С сентября все расходятся по школам и находят себе очень важные дела. Все, кроме меня. Я снова научилась ездить на велосипеде. Я знаю, что он меня ждет. — Ник… — Розамария… — Ты возьмешь меня с собой? — Ты же знаешь, что я… — Не знаю. Я знаю, что — ты. — Я бы хотел, чтобы люди узнали правду. Узнали, что тогда случилось. Только ты сможешь рассказать об этом. — И тогда ты придешь за мной? — Я и так буду всегда рядом, Розамария. Не забывай обо мне. — Никогда. В этот вечер я прихожу домой и открываю первую попавшуюся тетрадь. Моя рука почти не дрожит, когда я вывожу: «Я смотрю на это окно как на реликвию…»