Часть 1

«Ты... нравишься мне...» «Я тебе... нравлюсь...» «Сон...? Я и ты...» Эти слова заставляют твой желудок вздрагивать. Сколько времени прошло с тех пор, как ты связалась с этим... существом? Той самой тварью, что затащила тебя в этот забытый мир, что стоило тебе свободы, покоя и жизни, какой ты ее знала? Это было слишком давно. И теперь, несмотря на то, что тебе удалось вырваться назад, несмотря на то, что кошмар должен был закончиться, хаос следует за ним. Ты бы оставила его позади, если бы могла! Должна была. Но ты не смогла. Чтобы вырваться из этого извращённого мира, ты заключила с ним сделку. Отчаянный договор, заключённый исключительно из желания выжить — ты привяжешь его к себе и сделаешь своим слугой, а он поможет тебе вырваться на свободу. Тогда это звучало легко, как средство достижения цели. Но сейчас? Теперь это худшая ошибка, которую ты когда-либо совершала. — Я... поем... потом смогу... служить... Отрывистые слова Скарлетеллы бьют по нервам. Он цепляется за тебя, как за спасательный круг, не желая отпускать. Это жалко. Но, впрочем, как и он сам. В конце концов, он мертв. Или, по крайней мере, был таковым.  В том-то и дело, что кем бы он ни был, смерть к нему не привязывается. Точнее, не совсем. Когда ты вернулась в мир людей, ты думала, что всё кончено. Но он последовал за тобой, волоча за собой свою полуживую-получеловеческую форму. Теперь он может ходить среди людей, говорить нечленораздельными фразами и, что хуже всего, голодать. И мальчик проголодался. — Еда... — бормочет он, а в глазах блестит тревожная смесь отчаяния и возбуждения.   Ты стонешь, упираясь задними частями ладоней в виски. — Ты даже не должен быть здесь! — шипишь ты сквозь стиснутые зубы.  — Я... здесь... с тобой... — его ухмылка растягивается неестественно широко, как будто он находит радость в твоих страданиях.  Ты смотришь на него, снова и снова жалея о заключённом договоре. Там, в другом мире, это имело смысл. Ты нуждалась в нём. Ты застряла в царстве, где ничто не подчинялось правилам логики и физики, и он был единственным, кто это понимал. Он был силён, по-своему умён и обязан тебе. Но здесь, в мире людей? Он — помеха. Паразит. — Тебе не нужна еда, — огрызаешься ты. — Ты не живой.  — Полу... живой, — поправляет он, его тон почти дразнящий. — Наполовину... человек. Есть. Сейчас. Его настойчивость действует тебе на нервы, как гвозди на меловую доску. Он даже не ошибается... Та сделка, которую ты заключила, чтобы затащить его сюда, не просто привязала его к тебе, она дала ему точку опоры в этом мире. Наполовину живой. Достаточно, чтобы его видели другие. Достаточно, чтобы взаимодействовать с ними. Достаточно, чтобы создавать проблемы. И о, он доставляет неприятности. Ты вспоминаешь, как сегодня он до смерти напугал соседскую собаку, а потом извинялся, пытаясь съесть ее миску с кормом. Или вчера, когда из-за него тебя чуть не выгнали из закусочной за то, что ты съела целую тарелку блинов с чужого стола. Чёрт возьми, если ты услышишь ещё одну жалобу от хозяина квартиры, ты... — Заткнись! — взрываешься ты, не в силах больше терпеть его нытьё.  Он вздрагивает и на мгновение замолкает. Затем, в своей раздражающе детской манере, он наклоняет голову и спрашивает: «Заткнись... я?»  — Да, ты! — рычишь ты, и твой голос эхом разносится по маленькой комнате.  На мгновение он просто смотрит на тебя, широко раскрыв глаза, как будто не может понять, почему ты злишься. Это выводит из себя. Но потом его губы трогает всё та же нервная ухмылка, и он наклоняется ближе. Слишком близко.  — Мне... нравится... когда ты злишься...  Твои кулаки сжимаются. Твоё терпение рвётся, как тонкая нить. Ты хочешь закричать, бросить что-нибудь, вышвырнуть его из квартиры и из своей жизни. Но в глубине души ты знаешь правду.  Ты застряла с ним.  Он привязан к тебе, а ты — к нему. Такова сделка, которую вы заключили, и теперь её не отменить. Если только ты не хочешь рискнуть вернуться в тот мир, из которого ты едва вырвалась. ЕДВА-ЕДВА. Поэтому ты делаешь глубокий вдох, стискиваешь зубы и бормочешь: «Ладно. Еда. Но сегодня это в последний раз».  Его ухмылка расширяется, и он хлопает в ладоши, как взволнованный ребенок. - — Я ем! Я подаю!   И когда ты наблюдаешь за его рывками и нервными движениями в сторону двери, ты не можешь не думать: «Во что, черт возьми, я ввязалась?». Дни превращаются в недели. Недели превращаются в месяцы. Чем дольше ты остаёшься со Скарлетеллой, тем хуже становится. Он постоянно присутствует в твоей жизни, всегда рядом, всегда нужен, всегда неправ.  И ты ненавидишь это. Ты ненавидишь его.  Но больше всего ты ненавидишь себя.  Всё началось с малого — резкое слово здесь, толчок там. Скарлетелла говорил какую-нибудь глупость на его ломаном, обрывочном языке, и ты срывалась, а твой голос звучал резче, чем нужно. Но ему, похоже, было всё равно. А может, он просто не понимал.  — Я... служу..., — говорил он, его голос был таким низким, почти благоговейным. Он смотрел на тебя такими широкими, пустыми глазами, словно ты была всем его миром. Как будто ты была его Богом.  И, может быть, именно поэтому ты старалась изо всех сил.  Потому что, что бы ты ни делала, какой бы жестокой ты ни становилась, он никогда не уходил. Он никогда не сопротивлялся. Он просто принимал это, как будто сам хотел этого. Как будто верил, что заслуживает этого. — Почему ты никогда не затыкаешься?! — ревёшь ты однажды ночью, ударяя кулаком по стене. Он вздрагивает, но выражение его лица не меняется.  — Мне... жаль..., — бормочет он.  — Жаль? — ты смеёшься, но в этом смехе нет радости. Он резкий, горький, как разбитое стекло. — Ты даже не знаешь, что это значит, да? Тебе не жаль. Ты просто сам жалок.   Он опускает голову, его плечи ссутуливаются. Это самое близкое к стыду выражение, которое ты когда-либо видела у него. И всё же, как только эти слова слетают с твоих губ, ты чувствуешь укол вины. Маленький, острый укол, словно иглой в грудь. Но ты прячешь его, закапываешь глубже, где он не сможет причинить тебе боль.  Потому что чувство вины означает слабость.  А ты не можешь позволить себе быть слабой. Не сейчас. И никогда.  — Я... исправить? — спрашивает он, а его голос едва превышает шёпот.  — Исправить? — ты хватаешь его за руку, и эта хватка достаточно крепкая, чтобы оставить синяки. — Ты ничего не можешь исправить, Скарлетелла. Ты бесполезен. Ты — ничто.  Он не отстраняется. Он никогда не отстраняется. Вместо этого он просто стоит, позволяя тебе причинять ему боль, позволяя тебе вымещать на нём весь свой гнев, разочарование и боль.  И от этого становится ещё хуже.  — Скажи что-нибудь! — кричишь ты, толкая его назад. Он спотыкается, но не падает. Его глаза встречаются с твоими, широко открытыми и остекленевшими, и на мгновение ты видишь в них что-то, что-то почти человеческое.  — Я... здесь... для тебя..., — тихо говорит он.  Его слова проникают глубже, чем ты ожидаешь, прорезая слои гнева и ненависти, в которые ты облачилась, словно в броню. Ты чувствуешь, как сдавливает грудь, как сжимается горло, и на долю секунды задумываешься, не ты ли чудовище в этой истории.  Но потом этот момент проходит, и гнев выплёскивается обратно, ещё более горячий и острый, чем прежде.  — Не смей так говорить! — огрызаешься ты и снова толкаешь его. На этот раз он падает, тяжело приземляясь на пол. Он не пытается подняться. Он просто смотрит на тебя, выражение его лица пустое, как будто он ждёт твоего следующего шага. И ты ненавидишь его за это.  Потому что, что бы ты ни делала, как бы далеко ни заходила, он всегда возвращается. Всегда прощает тебя. Всегда смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что имеет значение.  — Почему ты остаёшься? — спрашиваешь ты, и твой голос дрожит от ярости и отчаяния. — Почему бы тебе просто не уйти?  Он наклоняет голову, как будто вопрос не имеет смысла. — Я... связан. Я... твой. Вес его слов ложится на тебя, как тяжёлое одеяло, удушающее и неотвратимое. Ты не хочешь его. И никогда не хотела. Но теперь ты не можешь от него избавиться. Он привязан к тебе душой и телом, и как бы ты ни старалась, ты не можешь разорвать эту связь. И что самое ужасное? Маленькой, больной частичке тебя это нравится. Нравится контроль. Нравится власть. Потому что впервые в жизни кто-то в тебе нуждается. Зависит от тебя. Заботится о тебе. И это то чувство, от которого ты не готова отказаться.  Это были уже не просто слова. Нет, твой гнев превратился в нечто гораздо худшее — в игру.  — Беги, — усмехнулась ты однажды вечером, указывая на улицу возле своей квартиры. Скарлетелла моргнул, наклонив голову в той медленной, раздражающей манере, как он всегда это делал. — Иди и встань перед этим грузовиком. — Грузовиком? — спросил он ровным голосом, словно не понимая смысла сказанного.  — Да, — прошипела ты, подходя ближе. В твоём голосе звучал яд и презрение. — Иди. Получи удар. Посмотрим, что с тобой будет.  Выражение его лица не изменилось, но тело пришло в движение. Без колебаний, без малейшего сомнения, он вышел на улицу.  Ты замерла, глядя на то, как он выходит на улицу и встаёт прямо на пути грузовика. Водитель сигналил, вилял, кричал, но Скарлетелла не вздрогнул. Он просто стоял и смотрел на фары, которые надвигались на него.  Удар был ужасен. Грузовик врезался в него с оглушительным треском, и его тело обмякло под ним, сложившись, как бумажная кукла. Ты ожидала, что он умрёт, или что там с ним происходит, когда его тело перестает функционировать. Но когда грузовик с визгом остановился, Скарлателла медленно, с трудом, начал двигаться.  Его конечности с гротескным треском встали на место, а сломанная форма выпрямилась как ни в чём не бывало.  Ты с ужасом и восхищением наблюдала, как он встал, повернулся к тебе и сказал: «Я... сделал хорошо?»  На мгновение ты потеряла дар речи. Твой рот открывался и закрывался, как у рыбы, задыхающейся от нехватки воздуха. Затем раздался смех, резкий, жестокий и неконтролируемый. Ты смеялась до боли в груди, до жжения в горле, до слёз, текущих по лицу.  — Хорошо? — задыхалась ты между приступами смеха. — Ты называешь это хорошим?  Он торжественно кивнул, его изломанное тело всё ещё заметно восстанавливалось. — Я... выполнил... приказ.  И в этот момент что-то внутри тебя оборвалось.  Потому что он действительно выполнял приказы. Каким бы безумным, опасным, жестоким он ни был, он беспрекословно подчинялся. Как собака, бегущая за палкой, как марионетка на ниточках. Это опьяняло.  Потом это вошло в привычку.  — Прыгни с того здания, — сказала ты ему однажды, указывая на крышу твоего жилого комплекса. Он, не раздумывая, забрался на крышу и бросился вниз. Ты наблюдала за этим с земли, как его тело с жутким стуком ударилось о тротуар, а конечности согнулись под невозможными углами. Через несколько минут он снова был на ногах и, спотыкаясь, шёл к тебе, как сломанная игрушка.  — Я... в порядке, — сказал он слабым голосом, его тело дрожало, пока сшивалось обратно.  — Конечно, в порядке, — пробормотала ты, в твоем голосе звучал сарказм. — Ты всегда такой.  В других случаях ты советовала ему причинять себе меньше боли. Пройтись босиком по битому стеклу. Подержать руку над открытым пламенем. Удариться головой о стену, пока не треснет и стена, и череп. И он всегда делал это, не дрогнув, не усомнившись.  Поначалу это было захватывающе. Власть, контроль, дерзость всего этого. Ты упивалась этим, смеялась над его болью, издевалась над его слепой преданностью. Но со временем восторг угас, сменившись грызущим чувством тревоги.  Ведь что бы ты с ним ни делала, как бы далеко ни заходила, Скарлетелла никогда не сопротивлялся. Никогда не злился. Даже не плакал.  Он просто смотрел на тебя пустыми, обожающими глазами, как будто ты не могла сделать ничего плохого.  — Почему ты позволяешь мне так поступать с тобой? — спросила ты однажды вечером, и голос был тише, чем обычно. Ты сидела на диване и смотрела, как он убирает кровь со своего последнего «задания».  Он сделал паузу, наклонив голову в знакомой, раздражающей манере. — Я... связан. Я... твой.  — Да, я это понимаю, — огрызнулась ты. — Но разве тебя это не волнует? Неужели ты ничего не чувствуешь? Злость? Боль? Что-нибудь?  — Я... чувствую, — сказал он, его голос был мягким, почти нерешительным. — Чувствую... счастье. Я... с тобой.  Эти слова словно ударили тебя в живот. Ты уставилась на него, и в груди у тебя сжалось что-то, чему ты не могла дать названия.  Счастье. Он был счастлив.  Даже после всего, что ты с ним сделала, после всей боли, унижения и жестокости, он был счастлив просто быть рядом с тобой.  И впервые ты задумалась, не ты ли это сломалась?