Жизнь всех остальных после

Писк больничных приборов Ямато научился узнавать прекрасно. За годы службы этот звук успел стать самым радостным и самым раздражающим одновременно. Радостным — потому что это означало, что ты выжил. Раздражающим — от того, что слушать их придётся ещё пару недель точно. – …твою мать, – прохрипел русоволосый шиноби, совсем не ощущая сил. Тело было, как бы это забавно не звучало, словно деревянное. Даже пальцы его почти не слушались. – А ты заспался, – знакомый голос заставил поторопиться с тем, чтобы открыть глаза. Это ему тоже далось с трудом. Но плывущее зрение всё-равно выловило чуть сгорбившуюся фигуру. Серебристые волосы торчали в разные стороны, а серые (два!) глаза смотрели с очень сложной эмоцией. Хатаке Какаши сидел на стуле в его больничной палате и что-то читал. А за спиной его ярко светило солнечным светом распахнутое окно. – Сенпай, – прозвучало глухо, – мы победили? К его удивлению, старший мужчина как-то нервно рассмеялся. Тональность его голоса показалась болезненной, немного истеричной. Ужасно некомфортной. Ямато захотелось поёжиться под своим больничным покрывалом. У него сложилось странное впечатление, что сейчас перед ним незнакомец. Пускай он скрылся под личиной дорогого ему человека, но веяло от него безумием Учихи Обито. Кем-то, кому нечего терять. – Конечно мы победили, – знакомый голос был полон яда, – иначе бы ты тут не лежал. Ямато чуть повёл плечами. Собравшись с силами, со всей своей храбростью, мужчина встретился в серым взглядом. Какаши был пуст. Однако, этот жест словно что-то в нём переменил. Откашлявшись, он потёр шею, потупив взгляд. – Прости, Тензо, – теперь голос звучал тише и спокойней, – я последнее время нервный. Это краткое извинение звучало бесконечно знакомо. Словно они опять разминулись на тренировке своего отряда АНБУ На какое-то время в помещении воцарилась тишина. Ямато меланхолично слушал писк больничного оборудования. Из приоткрытого окна доносился свежий воздух, полный запахами весны и цветения. Трели птиц мешались с привычным человеческим шумом — гулом разговоров, стрекотом повозок, окриком продавцов и детским смехом. Было так спокойно, что ему начало казаться, что он сейчас вовсе уснёт. Но идиллию прервал Хатаке. – Ты был в коме, – голос старшего мужчины звучал разбито, – несколько месяцев. Эта новость мигом развеяла всю сонливость. Ямато распахнул глаза и постарался приподняться на кровати. Но тело его по прежнему не слушалось. Теперь стало понятнее, почему. Хатаке тем временем продолжал: – В подробностях расскажу уже после того, как выпишешься, – он тяжело вздохнул и потёр переносицу. – Слишком много всего. А ты только очнулся. Поднимись сначала на ноги. Брюнет закатил глаза. Вечно он так, излишне скрывается и секретничает, думая, что таким образом спасёт ближнего. Но спасал он в таких случаях разве что от понимания происходящего и ясности. – Ладно, – пробурчал Ямато. – Но хоть кратко? Какаши изогнул бровь. Стул под ним, словно соглашаясь с вопросительным взглядом, скрипнул. Шторы чуть заволновались из-за очередного свежего потока ветра. – Что в мире происходит? – смущённый, пробурчал более юный шиноби. – Ничего не развалилось у нас или соседей? Хатаке снова вздохнул. Однако, какого-то явного протеста не высказывал. Качнувшись пару раз на своём скрипучем стуле, он поднял глаза вверх. Будто в самом деле задумывался. Промычал себе что-то под нос. Прикрыл распахнутую до этого книгу. – Ива и Кумо как всегда сидят на своём краю континента, – всё-таки сжалился он над товарищем. – Решают какие-то дела и строят планы. Но с нами прямо не конфликтуют. Думаю, пару лет после войны ещё продержится перемирие. А потом поглядим. Ямато благодарно кивнул. Сейчас он ощущал себя немного дезориентированым. И, пусть и малая, но толика информация о внешнем мире и происходящем вокруг возвращали призрачное чувство контроля над ситуацией. – Суна как всегда себе на уме, – продолжал тем временем Какаши. – Ближайшие несколько лет, пока Казекаге Гаара, они вряд ли будут с нами ругаться. В память о… Хатаке замялся, но пояснять эту запинку не стал. Продолжил так: – В благодарность за то, что сделала для них Коноха, клан Сабаку-но скорее дружественен нам, чем враждебен. За них я спокоен. Брюнет снова кивнул. Само по себе напрашивалось продолжение. – А что Кири? – в голосе Ямато был искренний интерес. Настроение Хатаке резко переменилось. Он словно напрягся, сжался и сосредоточился. Но в речи своей это никак не отобразил. – Кири пропали, – ответил он кратко, снова скрипнув стулом. В этот раз он встал, отодвигая старый предмет больничной мебели к стенке. – Пропали? – озадаченный, переспросил Ямато. Какаши уверенно шёл к выходу из палаты. Но соизволил пояснить. – Уже больше недели от них нет никаких новостей, – выражение лица его было очень сложное. – Только редкие тела выплывают на берег. Кто-то даже живой. Но прояснить ситуацию пока никто не смог. Те, кто заговорил, несут какую-то чушь, что они разгневали какого-то Левиафана. Ямато удивлённо вскинул брови. Кажется это имя он слышал в старых легендах. Что-то про происхождение островов или каких-то старых семейств из океана. Была парочка сказок во всеобщем сборнике. Но сейчас это больше походило на посттравматический бред. – Сенпай, – голос его уже звучал увереннее, – вы так говорите «пропали», словно островов больше нет. Но, к его удивлению, Хатаке даже не улыбнулся. Взгляд застывшего у выхода человека был серьёзным. – А их и нет, – дверь скрипнула, отворяясь, – только туман и остался. На краткий миг он услышал больничную суету из общего коридора. Но краткое «поправляйся» и лёгкий щелчок замка тут же отрезали его от звуком клиники. Ямато, в самом деле, даже не знал, что и думать. Но Сенпай всегда говорил загадками. Была у него эта дурная привычка, сколько он себя помнил. – Ладно, – пробурчал он себе под нос, – если что, Наруто и Сакура мне всё расскажут. Как Капитану. Мужчина весело хмыкнул себе под нос и откинулся на подушку. В сон клонило ужасно. Так что он решил не сопротивляться и смиренно закрыл глаза. «В конце-концов,» – в полудрёме размышлял Ямато, – «мир не остановился. Коноха стоит, сенпай жив и как всегда говорит загадками.» Засыпая, он был уверен, что утром всё будет хорошо. Жизнь продолжалась.