Глава 8. Нереальные планы

День прошëл так гладко, что казался оторванным от реальности. Пару раз Сигорг услышал, как смеëтся Эдвард. Пару раз засмеялся сам. Он узнал, что скромный программист всë это время оплачивал лечение его брата из своего кармана, и наличными деньгами возместил часть суммы. Роберт следил за этой "сделкой" недовольным взглядом, но ничего не говорил. Всë же это честная плата и возмещение долга, который он лично до сих пор возмещать не начал. Просто лучше Эдварду не знать, каким методом эти деньги заработаны. Он пристально следил за большими мозолистыми руками, боясь, что от соприкосновения с купюрой кожа покроется кровавыми пятнами. В одном из кафе каждый взял себе по напитку. Англичанин - чай, австриец - кофе, немец - какао с четырьмя ложками сахара (Эдвард возмутился такому злостному нарушению диеты, а Сигорг отметил повышение уровня сахарной зависимости). Поначалу разговор не клеился. В частности, потому что двое собеседников с трудом понимали друг друга, а третий в ответ на просьбу "поработать переводчиком" молчал как рыба и демонстративно любовался кирпичными стенами. Тогда Сигорг пошëл на хитрость: он достал телефон и начал писать сообщения. По каким-то необъяснимым причинам все ошибки, допускаемые им в речи, пропадали при переносе в текст. Задрот внимательно следил, и не заметил вмешательства автокоррекции или иной программы. - И чего ты прикидываешься, что не знаешь правил грамматики? - "Я не прикидываюсь. Разговаривать гораздо сложнее, чем писать" - озвучил роботизированный голос диктора. - В этом частично соглашусь... Сигорг успел забыть обо всех тревогах, и ему казалось, что Роберт тоже заметно расслабился к концу дня. Прощаясь, он крепко пожал забинтованные руки и поцеловал тыльные стороны ладоней. Раньше бы Робби покраснел и засмущался от такого жеста... Сейчас он никак не реагировал. - Ich freue mich auf unser Treffen. (Я с нетерпением буду ждать нашей встречи) - Das Warten wird nicht lange dauern. (Ожидание не будет долгим) В его ровном голосе - обещание, которое кричит о том, что ему не всë равно. И одно это дарит надежду, что их счастливая жизнь может вернуться. После расставания он то и дело провожал взглядом удаляющуюся фигуру и горе-телохранителя, и по мере того, как росло расстояние, тепло покидало его сердце. Оно снова облачалось в листы стали. Заперев чувства, он стал живой непоколебимой крепостью. В день освобождения Роберта он вывез в город не всех рабов. Двое оказались в его временной квартире. Юноша умер, пока медик организации оказывал ему первую помощь. Девушка выжила и шла на поправку физически, но морально не излечилась ни на долю. Вот и сейчас, когда Си вошëл в комнату, картина не изменилась: тощее существо сидело на кровати, раскачивалось из стороны в сторону и беззвучно двигало губами. Медик знал своë дело: раны уже зажили, и остались только бледные шрамы. Если б она только заговорила... Он зашëл так далеко, что не стал связывать девушку для еë же безопасности, а оставил на целый день без присмотра, перед этим убрав из комнаты любые вещи, кроме кровати и тумбочки. Первое, что рабы третьей касты пытаются сделать при зародышах осознания - убить себя любым образом. Сигорг пошëл на риск, поскольку в худшем из случаев ничего не терял - всего лишь жизнь девушки, которая и так не способна жить. Он уже понял, что всем помочь нельзя. И научился оценивать продолжительность чьей-то жизни в размере потенциальной пользы. И всё же надеялся, что свобода вернёт ей часть разума. Она не убила себя. Не сдвинулась с места за несколько часов. Сигорг удалился из комнаты, чтобы снять пальто и шарф. В водолазке и штанах дошëл до кухни и начал готовить жидкую кашу. Какое-то мычание, отдалëнно похожее на мелодию, раздавалось под носом. В комнату он вернулся с подносом, на котором стояла тарелка, лежала ложка... И предмет, похожий на кляп с воронкой. - Тебе пора поесть. Девушка не отреагировала на звук голоса, но пришла в неистовство, когда Сигорг попытался коснуться еë плеча. Она закричала, взмахнула руками, и чуть не выбила поднос. Юноша едва успел поднять его повыше. - Снова то же самое? Он вздохнул. Уговоры - давно пройденный этап. И всë же он попытался снова: - Тебе нужно питаться. Это для твоего здоровья. Клянусь, это очень вкусно. Поскольку его слова не возымели эффекта, а протянутая ложка ещë больше напугала рабыню, Сигорг сменил тактику: поставив поднос на тумбочку (несмотря на скруглëнные края и резиновые насадки, об неë тоже можно убиться), он несколькими движениями привязал девушку к спинке кровати в сидячем положении. - Ты не скажешь мне спасибо, но так ты хотя бы выздоровеешь. Капельница с глюкозой не даст тебе сил. Она не показывала, что понимает английский или немецкий. Птенец говорил чисто для себя, чтобы создать иллюзию осмысленного диалога. Игнорируя вялое сопротивление, он заученным движением вставил воронку с широким горлышком ей в рот и с помощью кнопок по бокам зафиксировал нужный размер. Ремешки не впивались в щëки, хотя при долгом ношении могли оставить следы. - Не смей выплëвывать. Глотай. Всë, что рабы понимали, это знакомые приказы, и некоторые слушались их, даже если лишились разума. Показатель, как глубоко впились проклятые правила Лунного Кувшина. Эта бедняжка не стала исключением - она глотала предложенную кашу, пока воронка удерживала рот открытым. Без этой воронки процесс кормления сильно усложнялся, поскольку рабыня попросту сжимала зубы или кусала ложку. Грустно на неë смотреть. Застав такую картину в первый раз, тогда ещё новорожденный Сиалия заплакал и начал просить прощения за каждое своë действие. Теперь он созрел. Стал подобием зрелой птицы. И испытывал лишь сострадание, как ветеринар, усыпляющий больное животное. Рабыня не сможет нормально жить, даже если каким-то чудом оправится. Родных у неë на этом свете не осталось. Чтобы сдать еë в психушку или в больницу, нужно предоставить документы и оплачивать содержание. Печально это признавать, но придëтся выпустить еë на улицу где-то рядом с полицейским участком и молиться за счастливое будущее издалека. Ведь Сиалия работает киллером, а не членом благотворительного фонда. Работает не по своей инициативе. Не лично. Он часть организации, которая даже среди наëмных убийц не разглашает своë название, и в уме он называл еë "Коршуны". Киллеры знали друг друга в лицо, узнавали о каждом новичке лично в день его принятия. С некоторыми Сиалия работал вместе, однако реальные имена и подробности личной жизни каждый хранил при себе. Несмотря на такую обширную поддержку, он не мог кому-либо доверять. Своë расследование - дело новой жизни - вëл в одиночку, лишь в последние годы подключив ещë двоих людей. И делал всë, чтобы "Коршуны" не убрали его самого как помеху или ненадëжного работника. Тарелка опустела, и рабыня даже не проблевалась. Уже хорошо. Сняв кляп, Сигорг развязал еë и сел на пол вдалеке от кровати. Оказавшись на свободе, девушка вернулась к своему досугу: имитировала кресло-качалку и шептала несвязную белиберду. Если бы кто-то мог рассказать о преступлениях Лунного Кувшина, было бы гораздо проще. Но, на случай, если обычной охраны не хватит, организация сделала хитрый ход и защитила себя изнутри. Семь лет он искал хоть одного раба, который расскажет о происходящем в подробностях. И не встретил ни одного. Будь они в хорошем или плохом состоянии, искалечены или полностью здоровы, все отказывались говорить. Первая каста, вторая, третья - все имели свои тонкости и разные факторы молчания. Находились и те, кто были довольны своим положением, и начисто отказывались возвращаться к обычной жизни. Элитные слуги. Или просто больные мазохисты. - Тебе холодно? - он привстал и потянулся, чтобы накрыть девушку одеялом, но та снова отшатнулась от него, издав при этом животный вопль. Как хорошо, что при поисках новой квартиры Сигорг в первую очередь всегда заботился о звукоизоляции. Он сел на прежнее место, смиряясь с мыслью, что рабыня не станет ни его свидетелем, ни здоровой ячейкой общества. Как он успел узнать, в Лунном Кувшине есть три касты рабов (первую называли слугами). То, в какую пленный попадёт, зависело от его приспособленности. Через психологические манипуляции, к которым относилось и нанесение клейма, им прививали мысль, что их прежняя жизнь окончена, и смотрели, как кто себя поведёт. Те, кто слушались и смирялись, получали лучшие условия. Это не защищало их от наказаний, а покупатели всё ещё могли делать с ними что заблагорассудится, однако их положение считалось выигрышным. Первая каста, или слуги, презиралась другими рабами или вызывала пылкую зависть. Пассивные и непокорные попадали во вторую касту, где из них воспитывали именно рабов - рабочую силу без особых привилегий. Они не обладали рвением или желанием кому-то служить, и чаще выполняли роль питомцев, чем какую-то иную. Отсюда они, если адаптировались, могли попасть наверх или, напротив, опуститься до самых низов. Со дна дороги не было. Те, кого калечили до неузнаваемости, кто не мог работать, жили в грязных клетках и скорее напоминали живых тряпичных кукол, нежели рабов. Сюда же попадали и те, чей рассудок давал слишком много трещин. Здесь они умирали в течение года или меньше. Держали их, потому что низкая цена привлекала неприхотливых покупателей. Если клиент после покупки решит продать бесправное и обезличенное существо на органы - это его решение, с которым Лунный Кувшин не имеет причин спорить. Для Сиалии было несколько хороших вариантов: схватить слугу первой касты, раба второй касты, или пойманного человека до окончания промывки мозга. Первый вариант оказался провальным, потому что слуги демонстрировали необычайную преданность организации. По-дружески с ними не договориться, а при пытках они как один теряли дар речи (предполагается, что это нарочно выведенный рефлекс). Вторые могли пойти на контакт, но не давали ценной информации. В основном они жаловались на господ, на их привычки и выходки, и ничего не знали о самой организации. Когда Сиалия просил их рассказать о "промывке", "обучении", "торговле" или "условиях жизни", следовала разная реакция: либо апатия и отсутствие связи с внешним миром, либо поток брани и проклятий на родном языке. Этот барьер не поддавался даже психологу, с которым Сигорг связался (позднее он заплатил большую сумму за его молчание и стëр все контакты, чтобы пресечь попытки дальнейшего шантажа). Третьи попросту не знали, что сказать. Их похитили, привезли в незнакомое место и начали проводить странные махинации. Со связанными глазами их переводили из комнаты в комнату, а в наушниках монотонный голос твердил команды, похожие на гипноз. Даже когда наушники снимались, они не слышали голоса похитителей. Физическое насилие применялось, когда психологическое оказывало малый эффект. Иногда в ход шли... Препараты. Сигорг долго подбирал момент, но нанесение клейма точно совпадало по времени с концом слома психики. Нет - ставило точку. Завершало ритуал. Лишь после нанесения клейма человек становился рабом, и посвящался в подробности иной жизни. По злой иронии, Сигорг обнаружил лишь одного, всего одного человека, подходящего на уготованную роль. Того, кто прошёл все круги ада и сохранил способность мыслить, говорить, спокойно смотреть другим в глаза. И это был его младший брат. - Я должен его подготовить... - он достал записную книжку и вновь стал излагать свои мысли через призму сказочных событий, - сиалия стояла перед трудным выбором: она могла снова осветить весь мир, прогнать бесконечные тучи. Но солнце, обратившееся в уголёк, в этой борьбе могло окончательно потухнуть. Гоняясь за Робертом, что быстро потерял имя и стал трëхзначным номером, Сигорг знал почти всю его подноготную: 038 был единственным, кто проходил ритуал посвящения несколько месяцев, и даже после нанесения клейма проявлял необычайный интеллект, смешанный с той же необычайной агрессией. Из-за непокорности он не попал в первую касту, однако свойства тела делали его элитой среди рабов: 038 мог без крика выдержать любые удары, организм без последствий перерабатывал наркотики в считанные секунды, а импотенция привлекала извращённых фетишистов. Даже с травмами он ходил так, будто ничего не случилось, громко хохотал и подначивал других на восстание. Его наплевательская дерзкая манера поведения вызывала у многих желание купить его в попытке сломать или приручить. 038 доводил господ до белого каления, его возвращали связанного и смеющегося, часто с чужой кровью и кусками кожи на зубах. Из-за матерных песен ему часто затыкали рот какой-нибудь тряпкой. Или использовали железный кляп и цепи, чтобы "потренировать его". Такие "тренировки" заканчивались либо травмами "тренера", либо вывихами у яростно сопротивляющегося 038. Перевоспитать его было невозможно, однако именно его элегантная дикость, опасность, его уникальная непокорность сделали 038 желанным, вопреки его воле. И, словно поняв это, в конце пятого года 038 перестал реагировать как обычно. Его могли бить, насиловать, однако реакции было столько же, сколько у трупа. Он был жив, моргал, ел и пил, однако часть мозга, отвечающая за эмоции, просто отключилась. Даже те вещи, что обычно вызывали приступ паники, перестали иметь воздействие. Если его по обыкновению бросали в вольер с собаками, 038 сидел и ждал, когда его растерзают. Под его взглядом псы сами отступали и скулили, царапая когтями перегородку. Если его душили, 038 закрывал глаза, и лишь слабо царапал запястья душившего. Те, кто особенно полюбили игрушку в её лучшие годы, продолжали её чинить после перевода в ранг третьесортных. Однако вскоре это стало скучным: никому не нужен робот, что кроме подзарядки ничего не делает. Его вечно перевозили, и потому... Сигорг едва не опоздал. Лишь по документам он узнавал, где следует искать дальше. И несколько попыток вызволить брата из заточения остались на его теле вечными следами. Ожог через весь бок и плечо уже не заживëт. Пулевые ранения не затянутся. Когда Сигорг вернулся к реальности, девушка всë ещë качалась из стороны в сторону без каких-либо изменений. В этой комнате без окон и часов он сам мог сойти с ума. - Бог не оставит тебя. Он всегда помогает нуждающимся, - на манер святого отца произнёс юноша со шрамом на губе и перекрестился. Книга в руке и длинные светлые волосы лишь дополнили ассоциацию. Чтобы облегчить вес грехов, киллер обратился к вере. Молился за себя, за пострадавших и за убитых. И в конце карьеры - когда закончит сказку - он пойдёт на исповедь в давно выбранный храм и откроет душу слуге Господа. А до тех пор маленький складной ножик Робби будет обжигать его сквозь карман. Эдвард вскочил из-за того, что рядом с ним кто-то нажал на медведя-пищалку. И если в квартиру не пролезли воры, то нажать мог лишь один человек. - Роб! - двумя руками он зачесал волосы назад, подставляя вспотевший лоб ночному воздуху, - твою мать... Спасибо... Может спросонья, а может от искреннего чувства - Эд произнëс запретное слово и сам этого не заметил. Роберт лишь кивнул, сощурив глаза и расслабив брови. - Снова кошмар. Верно? - Ага... Ещё хуже, чем раньше, - вспышки чëрного и жëлтого мелькали перед внутренним взором, будто рой агрессивных ос. - Вы знаете, что... - Роб, почему ты не спишь? - прервал он попытку соседа рассказать очередной интересный факт из жизни опоссумов (или любой другой факт). С тех пор, как Роберт ознакомился с энциклопедиями, он пересказывал отрывки оттуда, чтобы переключить внимание Эдварда от стрессовых ситуаций. Спиратил его же технику "Отвлечь и заболтать". Немец ответил не сразу. Не хотел тревожить соседа, которому по-своему тяжело. - Я тоже вижу кошмары. - Ох, - растерянно произнëс задрот и испытал прилив стыда. Он даже догадывался, когда именно начинаются плохие сны. Обычно Роберт спит на спине, сложив руки на груди, в позе покойника. Затем внезапно переворачивается набок и сворачивается в клубок, будто стремясь защитить жизненно важные органы. Эдвард не знал, что делать в таких ситуациях, поэтому не делал ничего. Будь он обычным, здоровым человеком, сейчас бы он обнял Роберта и пообещал, что всë закончится... Но он больной, и потому не шевельнул и пальцем. Да и неизвестно, правильное ли это решение. Когда опекуны прибегали на его крики, Эдвард ругался на них и избегал объятий. А потом лекарства надолго лишили его снов. - Эдвард, - ровное лицо оказалось так близко, как только возможно. Тëплое дыхание с ароматом корицы пробежало по колючим щекам. Они едва не соприкасались кончиками носов. Грубиян мог разглядеть и пересчитать ресницы, часть из которых оставалась седой. Это не похоже на него. Именно немец всегда держал дистанцию, комфортную для них обоих. В первую очередь для гаптофоба. И сейчас, он будто сдерживал какое-то сильное, настойчивое желание. Задрот понял, какое именно. Снова слëзы. - Эй-эй, ты чего это расклеился? - костяшка указательного пальца коснулась подрагивающей щеки, и дрожь усилилась. Или это его собственная рука тряслась? - Мне жаль... - Роберт склонил голову к его прикосновению. И хоть Эдвард хотел подарить ему необходимые тепло и комфорт, фобия твердила: «Нельзя, нельзя, не смей». Красные руки стиснули сердце и не давали ему шелохнуться, будто до предела натянули нити потрëпанной марионетки. Роберт на грани. Ему нужно человеческое тепло. Но единственный, кто может его сейчас дать, жалк!... - Не вините себя, - мысли оборвались на середине. Взгляд напротив велел ему успокоиться, - я в порядке. Извините, что... - Как в одной маленькой голове умещается столько лжи? - драматично всплеснул руками англичанин и отодвинулся на дальний край кровати, практически вжавшись в стенку. Когда Роберт уже собрался уйти, приняв это за окончание разговора, Эдвард рыкнул на него, - принеси большую серую книгу без иллюстраций. Включи свет в комнате, дай еë мне и сядь на стул. Послушно кивнув, тот без вопросов вышел из комнаты. В его отсутствие можно было бы подумать над своим поведением, однако Роб уже вернулся. Включив свет, он силился прочитать надпись на обложке. - Ви... Уиль... Ям... - Шекспир, - закончил за него англичанин, мысленно отметив, что уроки не прошли даром. Ученик прекрасно говорил на его языке, но читал до сих пор с трудом. Прямо как Тарзан из романа-первоисточника, но наоборот. Он забрал книгу и открыл последнюю страницу, подписанную жирными буквами "Содержание". Роберт сел на свой стул и убрал костыль в сторону. Оценив, что на деревянном стуле сидеть не так уж удобно, тем более долго, Эд не глядя добавил: - Лучше пересядь в кресло. Откинься на спинку, как тебе удобно. - Можно? - Нужно! Послушался. Он уже понял замысел соседа, но никак не комментировал. И это к лучшему, ведь иначе нелюдимый задрот со стыда бы сгорел. - Давай приобщаться к классике. Что ты больше хочешь? "Ромео и Джульетта" или "Отелло"? - Только не "Ромео и Джульетта", - он забавно сморщил нос, прямо как когда слушал рок-музыку. Эдвард не удержался от смеха. - Ты не любишь романтические истории? - Терпеть не могу. - Но тебе же понравился фильм "Титаник"? - Приятная музыка и красивые декорации. Мне очень понравился корабль. И конец фильма, где героиня выбрасывает ожерелье в море. Морщина на переносице разгладилась. Каждый раз, когда он слышал смех Эдварда, воздух вокруг него теплел, а синева глаз становилась более притягательной и доброй. Странные мысли закладывались в лохматую голову. Ведь рядом с Сигоргом он вëл себя иначе, и трудно понять, какой из этих двух Беккеров настоящий. Вот вроде он не отталкивал названого старшего брата, говорил с ним неофициально, держал за руки, называл прозвищем - Си, как нота. Но его присутствие будто причиняло Роберту нестерпимую боль. То, что Эдвард в магазине сначала принял за симпатию и радость, при некотором размышлении оказалось страдальческой гримасой. За его покрасневшими щеками и напрягшимися скулами скрывалось то же отвращение к себе самому, которое задрот не прекращал испытывать много лет подряд. Другое дело, когда он находился с Эдвардом наедине. Его спокойствие и ровный тон - показатель максимального комфорта. Он ничего не изображал, его мысли не витали в облаках. Каждую секунду казалось, что он вот-вот сорвëтся и обнимет большого соседа. Их взгляды во многом не сходились, а где-то и вовсе противоречили один другому. Но Роберт... - В конце истории Ромео с Джульеттой умирают по собственной глупости. - Тогда я готов послушать. Иногда его так просто предсказать! Наплевав на сон, Эдвард перелистнул на нужную страницу и начал читать трагедию с первой строчки. Язык, не понятный и многим современным англичанам, лился из его губ как сольная партия оперного певца. Он становился другим человеком, когда читал. И в такие моменты его устрашающая внешность теряла всякое значение: ведь Эдвард Брик ловил малейшие перемены в поведении героев, подстраивался под их характеры, и всегда было понятно, кто именно говорит. Сколько героев, столько и интонаций. И такое чувство, что он сам не замечает, как это делает. Роберт откинулся на спинку кресла и расслабил вечно выпрямленные плечи. Его жизнь оборвалась в самом расцвете. Таким, как раньше, ему не стать. Но этот человек, его необычный голос, повадки, характер - всë в нëм дарило чувство, что кошмары останутся кошмарами, а годы мучений - лишь чересчур длинный сон. Следы на теле не дадут поверить в фантазию окончательно. И что с того? У Эдварда тоже есть следы, о которых он не хочет вспоминать. И речь не об ожогах и ушибах, и даже не о шраме через всю ступню (когда-то он запутался ногой в тонком проводе и чересчур резко встал). Когда он не носит длинные рукава или напульсники, на каждом из запястий можно насчитать четыре продольных пореза. Они длинные, глубокие, и шрамы не исчезнут даже в старости. Такие следы не оставят посторонние. Человек, их носящий, оставил эти раны сам. Его голос убаюкивает. Лицо, обычно искривлëнное как у карикатурного героя, одновременно расслабленное и подвижное, и меняется в тон голосу. Не понимая ни слова из прочитанного, Роберт всë равно наслаждался историей и еë рассказчиком. Эдвард добрый и за что-то ненавидит сам себя. Груз вины, который он ни с кем не желает делить, слишком тяжкий. Любой другой на его месте уже сдался бы и свëл счëты с жизнью. Эдвард не сдался. Он не подозревает о собственной силе. Не осознал ещë, что спас другого человека, и ради этого не пришлось брать в руки пистолет как герои любимых им фильмов. Глупый. Сильный и беззащитный. Очаровательный. Ощутив на себе пристальный взгляд, он оторвался от книги и нахмурился: - Ты слушаешь? - Да. Веки наполовину опустились. Их взгляды во многом не сходятся. У них разные языки и традиции. Разное отношение к гигиене, технике, музыке, и разная манера поведения. Но Роберт любит его. Любит так сильно, что забывает о своей боли и о любых кошмарах. Так же сильно, как родители любят своих детей. Нежная, опекающая, лишëнная обжигающего огня любовь, которую можно спутать с обычной заботой. Он не забыл ни Сигорга, ни других братьев и сестëр. Но им нужен Робби или братец Ло. Взгляд серых глаз сказал ему больше, чем хотел сказать их владелец, и справиться с грузом чужих неоправданных надежд оказалось слишком трудно. - Эдвард. У вас есть перчатка без пары, вата и шнурок? Последовала неловкая пауза. Затем настороженный ответ: - Есть. - Дайте их мне, пожалуйста. Затем можете продолжать читать. - И для кого я горло напрягаю? - ожидаемо, он ворчал, но просьбу выполнил. Роберт вышел ненадолго из комнаты, вернулся и сел в кресло, зачем-то держа в руках деревянный меч. Тот самый, который сосед по квартире направил на него в день знакомства. Эдвард продолжал читать вслух, одним глазом следя за странной деятельностью. Набив перчатку ватой, немец надел еë на острый (и безвредный) конец меча и начал закреплять при помощи шнурка от кроссовок. С забинтованными руками дело давалось тяжело, но останавливать его, когда в синих глазах вспыхнул крохотный огонь - преступление. Встреча двух влюблённых подростков в саду почти подошла к концу, когда Роберт с немного гордым видом протянул задроту свою поделку. Меч с перчаткой на конце. Всë. Очень похоже на странную деревянную руку. - И... Что это? - Так вам не придëтся переживать из-за своей гаптофобии. Всë ещë непонятно. Увидев недоумение, он наклонил голову вперëд и посоветовал: - Держитесь за рукоять и положите перчатку мне на голову. Эдви без всякой надежды последовал совету. И в тот момент, когда цветастая шерсть коснулась седых с золотыми прожилками волос, его пронзила молния. На секунду его собственная ладонь ощутила тепло, и эта секунда длилась целую вечность. Мягко... В его ладони всего лишь жëсткое равнодушное древко. Но выглядит так, будто он гладит Роберта удлинившейся рукой, и в этом контакте нет ничего пугающего. Только приятное, бегущее по нервам электричество. - Вам нравится? - Ну... Будет странно, если мне такое понравится... - Я рад. Он снова видел то, что Эдви боится сказать. То, о чëм его сердце способно кричать, будучи сжатым красными пальцами. Это подарок, до которого не додуматься просто так. Более ценный, чем книга, диск с игрой или новая кружка. От чистого сердца. Сирота улыбнулся дрожащими губами. Чудила с малоподвижным лицом всë больше напоминал ему о маме с папой, и манерой речи, и поступками. Мучительное, приятное, ностальгическое чувство, от которого хочется плакать, прогоняло красные руки долой. И Эдвард бы заплакал, если бы сам себе разрешил. Вместо этого, он продолжил водить ненастоящими пальцами по волосам соседа, с нетерпением ожидая дня, когда сможет без страха коснуться его сам. Страхи Эдварда и страхи Роберта удивительным образом растворялись, когда сталкивались друг с другом. Кошмары о прошлом становились менее осязаемыми, а новое утро обещало им продолжение взаимного исцеления.