повествование

***Дискуссии начинались ежесекундно, стоило только двум из четырёх следователей заявиться в отдел. Боков и Козырев общий язык найти сумели, Козырев и Добровольская установили взаимоотношения странные, но терпимые, Добровольская и Боков — безоговорочный пример явной неприязни и нередких пререканий, но стоило в отдел явиться новой личности, ростовчанин и думать забыл о Наташе, над которой прежде поглумиться возможности не упускал. Варфоломеева Елизавета Михайловна, следователь по особо важным делам прокуратуры РСФСР, переведённая экспромтом с Ленинграда, сразу внимание мужчины привлекла холодными ответами на все его выпады. Но только вначале так было. Вскоре, когда терпеть это хамство становилось невозможно, а Наташа, радующаяся тому, что про неё наконец забыли, жала плечами, девушка начала ответные выпады делать, колкости бросала, которые Боковское эго задевали нехило, раз тот челюсть сжимал в остервенении, глазами бешеными на стерву смотрел, кулаком крепким по столу хлипкому стучал. И так было всегда, каждый божий день в отделе. Просторный кабинет весь пропах горьким табачным дымом, устранению которого никак не способствовало нараспашку открытое одно из трёх окно. Запах Козыревского перегара так и не выветрился за день, смешавшись с затхлым духом запущенного кабинета. Занавески цветные и тюль давно уже не белый пахли не лучше, вероятно, добавляя ещё запах старости. Горчично-зелёного цвета стены впитали в себя всю напряжённость, отчаяние и гнев, руководствуясь которыми, сотрудники из раза в раз ошибались, обвиняя не того в деле «Фишера».  Евгений Афанасьевич Боков рычал, лицо его багровым стало, вены на висках вздулись, пульсировали: — Да ты шо, блять, охуела?! Лаваль — он и есть Фишер! Он, пидор, тринадцатилетних пацанов резал, сука! Всё сходится! ДНК его, свидетельские показания… Шо ещё надо?! Елизавета, молодая следовательница, ищущая истину несмотря ни на что, стояла напротив. Лицо её бледное, но глаза горят: — Сходится?! Ты всё подтасовываешь, Боков! ДНК — подбросили, свидетель — малолетка, показания — выбитые! Ты хочешь повесить дело на первого попавшегося, сука! Ты губишь жизнь человека! Безвинного человека! — Безвинного?! — мужчина выпрямился, — Этот пидор заслужил пулю в лоб!  — Ты мудак, Боков! — Варфоломеева закричала, голос её сорвался, — Ты грязный мент, только за карьеру боишься! А правда тебе нахуй не нужна! Тут всё и вся пляшет под твою дудку! Ты — позор нашей профессии! Настоящий позор! — Это я-то позор?! — Боков прорычал, хлопая кулаком по столу, — А ты — истеричная дура, которая веру в партию потеряла! Ты не в том году живёшь, блять! Ты защищаешь педофила и пидораса только чтобы свои амбиции удовлетворить! — Я защищаю правду, блять! — Лиза была в ярости, — А ты — упёртый баран, который видит только то, что хочет видеть! Ты уничтожаешь жизни невинных людей! Ты — мусор, Боков! — Завали! — прошипел Женя, лицо его исказилось в бешенстве, — Лаваль получит по заслугам, и твои сопли меня не интересуют! Поняла?! Воздух сгустился от ненависти. Между ними нависло молчание, тяжёлое и напряжённое, наполненное яростью, ненавистью и отчаянием. Это был не просто спор, это была война за правду, за справедливость, за жизни невинных людей. И в этой войне каждый из них был готов идти до конца. Время сейчас такое — жестокое и бескомпромиссное. — Я завтра же напишу на тебя рапорт за нарушение обязанностей и несоответствие с занимаемой должностью, — процедила хрипло, смотря предвзято. Боков резко стукнул кулаком по столу, заставив подпрыгнуть стоящую на нём кружку с недопитым кофе. Напиток расплескался, тёмное пятно растеклось по потёртой бумаге. — Ты еще трепаться будешь, сука?! — прорычал он, — Я десять лет в органах работаю, а ты мне тут шо-то умничать начинаешь, соплячка зеленоглазая! Я вижу всех этих ублюдков насквозь, а ты — нет! Варфоломеева не отступала, хотя руки её уже дрожали. — Ты ничего не видишь, ничего! — упрекнула, — Ты — слепой алчный волк в овечьей шкурке! Тебе наплевать на правду! Тебе нужна только быстрая победа, чтобы доложить руководству!  — Победа?! — следователь сделал шаг к ней, останавливаясь в полуметре, — Ты тоже победы хочешь?! Я тебе её покажу! Я тебе такую победу устрою, шо ты запомнишь на всю свою ничтожную жизнь, которую проведёшь вот так вот, впрягаясь за долбоёбов! Он схватил её за тонкое предплечье, сжимая то в своей крепкой хватке, и потянул на себя. Девушка вскрикнула от боли, но не отступила — оскалилась только. — Отпусти меня! — прошипела она.  Напряжение так же висело в воздухе, тяжёлое, липкое, вязкое и пропитанное кровью, как слюна после непрерывного бега на продолжительной дистанции. Это был не просто спор двух следователей, это было столкновение двух миров, двух взглядов, двух истин. И победить в этом столкновении мог только один. Вопрос был только в том, какова цена этой победы. И какой ценой она обойдется. Варфоломеева, когда мужчина проигнорировал её слова, резко дёрнула рукой, сжав зубы от боли и ярости, освобождая её из железной хватки. Щёки покраснели из-за злости и поднявшегося давления, а зелёные глаза горели неукротимым огнём. Не выжидая момента лучше, она с нечеловеческой силой дала пощёчину коллеге. Звук раздался резкий, звонкий, рассекающий тишину. Боков отшатнулся, рукой коснулся горящей щеки. Его лицо побелело, глаза потемнели, зубы сжались. — Сука! — прошипел он, голос его был низким и грозным, словно рык дикого зверя, — Ты шо творишь-то, а? Евгений сделал шаг к Варфоломеевой, рука его оказалась сжата в кулак. Та не отступила, стояла твердо, взгляд её был не только смелым, но и вызывающим, берущим на слабо. — Защищаю справедливость! — её голос был хриплым от ярости и напряжения.  — Правда шо ли?! — Боков усмехнулся, и то было жестоко, холодно, пугающе, — И ты называешь это справедливостью?! Твои выводы — это чушь собачья, а твои доказательства — выдумки очередной истерички, возомнившей себя гениальным следователем! — Ты слеп! — Варфоломеева усмехнулась в ответ, не сдавая позиций, — Ты не хочешь видеть правду, потому что она угрожает твоей репутации! Ты, Женя, оказывается, трус! — Трусом меня назвала?! — тот взорвался, как бомба.  Его правая рука снова сжалась в кулак. Он был на грани. На грани потери контроля над собой, над рефлексами, над ситуацией. Он замахнулся, готовясь ударить.  Что-то не то. Девушка и на сантиметр не уклонилась — она даже не испугалась, она встретила его взгляд, взгляд человека, готового бороться за свою правду до конца, с достоинством и вызовом. Воздух неожиданно сгустился, напряжение достигло точки кипения. Дальнейшее казалось неизбежным, но Боков замер в полушаге, кулак, занесённый для удара, зафиксировав в воздухе. Ярость, исказившая его лицо мгновение назад, сменилась бледностью и резким приступом самоконтроля. Грубый, жестокий и немногословный в своих методах, он никогда не позволял себе поднять руку на женщину. Даже на Лизу, которая, не прикладывая никаких усилий, выводила его из себя с завидным постоянством. Женщина — это мать, это хранительница жизни, и посягать на неё было для него не просто не этично — это было святотатством. Он резко и шумно выдохнул, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. Его сила сейчас проявилась не в физическом насилии, а в железном самообладании. Он глубоко вдохнул, улавливая аромат её парфюма из-за слишком близкого контакта, и постарался взять себя в руки. Его карие глаза оставались холодными, но в них мелькнуло что-то ещё, непонятное даже ему самому. Он медленно обогнул девушку, даже не задев плечом, и пошёл к двери. Рука, ранее занесённая для удара, неистово дрожала. Выйдя в коридор, мужчина опёрся спиной о холодную стену, закрыл глаза, привалился к той затылком. Из кабинета донеслись приглушённые всхлипы Варфоломеевой. Каждый звук отчего-то отдавался в его груди острой, неясной болью. То было не раздражение, не гнев, а что-то более глубокое. Сердце щемило при каждом всхлипе, сдавливая грудь холодными клещами. Он не мог уйти. Он просто стоял там, слушая её плач, и его сердце сжималось всё сильнее. Лиза, оставшись в одиночестве, рухнула на стул, скрывая ладонями лицо. Гнев сменился глубоким отчаянием. Она проиграла. Она не смогла доказать свою правоту. Она не смогла спасти безвинного человека. И она не знала, что за дверью тот, которого она ненавидела тогда всей своей сущностью, страдал не меньше, чем она. Он так же переносил не физическую боль, а некую душевную муку, о которой сам не мог себе объясниться. Боль, которая была сильнее его жестокости и грубости, и которая просто разрывала его изнутри. Он стоял там, словно израненный зверь, при этом сохраняя полный самоконтроль, готовый к следующей битве. Но на этот раз битва была с самим собой. — Снято! Конец сцены! — крикнул режиссёр, и съёмочная группа начала снимать аппаратуру с актёров. Янковский, распрощавшись до утра с образом разъерённого следователя, искренне улыбался, довольный удавшимся процессом. Мастерство актёра — это играть долгую и эмоционально затратную сцену полностью, как в театре, не прерываясь на дубли и не портача совсем. Отдаваться камере, зрителю, забывать о самом себе, проживая каждое переживание персонажа. И мастерством этим обладали он и подруга его — Лиза Арапова, с которой знакомы они были прямиком со школьной скамьи.  — Ты как? — остановился напротив девушки, большими пальцами утирая не успевшие высохнуть дорожки слёз на впалых щеках. — Перенервничала, — улыбнулась широко, искренне, друга приобняла за талию, на плечо укладываясь устало, — Выматывает это всё.  — Таково наше предназначение, — улыбнулся в ответ, по спине приободряюще погладил.  ***«Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково! Это уже обычай, традиция! Я бы сказал: ритуал». И если в фильме легендарном на данной реплике показывали сотрудниц, прихорашивающихся в компании зеркал и косметики различной, то это не значит, что у нас не будет также.  Приехав в отдел на полчаса раньше начала рабочего дня, Лиза на край своего стола присела, папку с текущим делом отложила и из сумочки достала тени с кисточкой. Главное, что ресницы накрасить дома успела, а глаза подвести — нет. Вот и пришлось на рабочем месте ситуацию исправлять, смотрясь в зеркальце круглое, диаметром сантиметров в десять. Всё гладко шло, пока из коридора не донёсся голос грубый, Хвана с утра пораньше отчитывающий, и девушка непроизвольно глаза не закатила. Стрелка смазалась слегка, не критично, но перфекционистский взгляд мозолила. Когда следовательница ватной палочкой начала недоразумение исправлять, в кабинет влетел, не здороваясь, Боков. За стол уселся свой, который смежным был с рабочим местом коллеги, в её тонкий стан вперил взгляд уставших карих глаз, под которыми давно уже пролегли тёмные круги. Зажигалкой чиркнул, закурил самозабвенно. Запах табака снова висел в воздухе, такой же едкий и тяжелый, как и сам Евгений Афанасьевич Боков. Он смотрел на Лизу, прожигая спину полным ненависти взглядом. Её движения, плавные и отточенные, завораживали и раздражали одновременно. Она красила глаза, чёрные тени накладывала с каким-то болезненным наслаждением, словно пытаясь замаскировать всё, что бурлило внутри. Ненависть, желчная и ядовитая, сияла между ними, невидимая, но ощутимая, как удар электрического тока. — Ну шо, красавица, нашла шо-нибудь интересное? — голос Бокова был грубым, издевающимся, а каждая интонация — удар под дых. Лиза, не оборачиваясь, резво отложила кисточку. Вздохнула, словно сдерживая бурю. — Нашла. И твои «гениальные» выводы, как всегда, далеки от реальности. Тебе бы в шахматы играть, а не расследованиями заниматься. Он усмехнулся. Короткий, жестокий звук, будто скрип ржавых дверных петлей. — Остроумно, Лизавет. Ты только докажи. А то шо-то твои «доказательства» щас больше похожи на сопливую хуйню. — А твои — на очень хуёвые манипуляции, — её голос стал тише, вкрадчивее, — Ты игнорируешь истину, Боков, ты попросту не видишь её, но зато видишь то, чего нет и в помине. Он потушил сигарету резко, с нескрываемым раздражением. Поднял голову, в его взгляде затаилась угроза. — Мне послышалось щас или ты меня учить вздумала? А, Лизавет? — Учить? — она резко повернулась; зелёные глаза, подчёркнутые чёрными тенями, вовсе пылали красным, — Я пытаюсь достучаться до твоего задымлённого мозга! Ты слеп, глух и чёрств! Ты не замечаешь никого, кроме своих грязных игр! Она не вскочила с места, сдержалась. Лицо побледнело, дыхание сбилось. Утончённые ладони сжались в кулаки. — Ты — настоящее чудовище, Боков! — крик разорвал тишину кабинета, по щекам предательски скатились отчаянности слёзы. Послышался скрип ножек деревянного стула о линолеум. Боков в два шага обогнул сдвинутые меж собой столы, обхватил пальцами запястья, которые норовили ударить его в грудь, и уже за них притянул девушку к себе. Резко, грубо. Женя обхватил пальцами её подбородок, силы не рассчитал, из-за чего синяки точно появиться должны в скором времени. Настойчиво поцеловал, насильно, предвещая и ликвидируя новые возмущения. Руки его в порыве блузку из изумрудного шёлка расстегнули, обнажая ложбинку груди и чёрный лифчик. Мужчина после ладонями бёдра схватил, девушку на столе вперёд подвинул, да так, что треск послышался: колготки порвались, зацепившись за шершавый угол. Лиза не среагировала, только рыдать продолжила, задыхаясь от неконтролируемых слёз и перекрытого воздуха. Прелюдия затягивалась, напряжение, густое и липкое, витало в воздухе. — Стоп! Снято! — восторженно проревел режиссёр. Иван Янковский выпрямился, снимая с лица маску жестокости и напористости, а руки свои — с тела коллеги. Пальцами шустро застегнул блузку её, две пуговички верхние оставив нетронутыми, чтобы персонаж её не казался зрителю девочкой-заучкой. Лиза, актриса с тем же именем, что и её героиня, спокойно вытерла слёзы принесёнными ассистенткой салфетками. Мужчина наконец отодвинулся, рядом с актрисой встал, руки на груди сложив. Тишина наполнила кабинет, прерываемая только шумом движущихся кресел и приглушённым голосом режиссёра, отдающего приказы своей группе. Арапова встряхнула головой, как бы отряхиваясь от остатков эмоционального шторма, и спокойно поправила воротник блузки. Рваные колготки остались незамеченными — пока. Янковский стоял, прикрыв глаза, видимо, переживая смену образа. Между ними повисла странная тишина, наполненная оставшимся после откровенной сцены напряжением, но уже без той ядовитой ненависти, которая просачивалась в каждом слове их персонажей. После бури наступила тишина — тишина профессионального уважения и некоторого утомления. Ассистентка подбежала к Ивану, помогая расслабиться, предлагая воду, очаровательно хлопая пышными ресницами. Лиза тем временем самостоятельно поправила выбившиеся из собранного крабиком пучка волосы, внимательно рассматривая отражение в зеркальце. Она была спокойна, собранна, как будто только что не переживала бурный всплеск эмоций. — Чудесно отыграли, — похвалил режиссёр, подходя к ним, — Особо хорошо получился момент с колготками. Очень реалистично. Однако, давайте ещё раз пройдём сцену до поцелуя. Мне кажется, нужно немного подкорректировать твою реакцию, Лиз. Твои слёзы были слишком «чистыми», слишком без подтекста. Мы должны показать не просто боль, а усталость, отчаяние, и вместе с тем — скрытый вызов, готовность к сопротивлению. Лиза кивнула, принимая замечание. Иван, выслушав режиссёра, добавил что-то об их персонажах, об игре между ними, но девушка уже не слушала. Молча разглядывала сосредоточенное лицо Янковского, который минутой ранее был непозволительно близко. Всё казалось нереальным.  Репетиция продолжилась, съёмки не остановились на месте. Каждый дубль был немного иным, каждая интонация, каждое движение шлифовались, доводились до совершенства. Между Иваном и Лизой уже не было злой искры. Они работали вместе не впервые и, как опытные профессионалы, создавали сложный и многогранный образ своих героев. Они превратили ненависть в инструмент, в средство для создания правдоподобного и эмоционального изображения. Теперь повторяющиеся для красочности картины поцелуи, несмотря на грубость мужчины, несли в себе оттенок не только злости, но и определённой обречённости, скрытого признания своих чувств, замаскированных под гнев. После нескольких дублей режиссёр окончательно одобрил сцену. На этом съёмочный день закончился, оставляя после себя только усталость и удовлетворение от проделанной работы. ***Поздний вечер следующего дня. В кабинете следователей царила гнетущая тишина, прерываемая лишь тихим шелестом бумаги, которую перебирал Боков. Лиза сидела у своего рабочего стола, погружённая в собственные мысли, и ковыряла заусенец на большом пальце. После ухода Наташи и Валеры воздух сгустился невысказанным, неуловимым напряжением, остатком бури. Внезапно, резким и неожиданным для себя же движением, Лиза встала, подошла к двери и, не оглядываясь, заперла её на засов. Евгений, не отрываясь от документов, заметил это движение краем глаза. Он ничего не сказал, продолжая делать вид, что ничего не произошло. Но его пальцы нервно сжали ручку. Тишина натянулась, стала еще более густой, давящей. Наконец, Лиза заговорила, и голос её был спокойным, но с металлическим оттенком: — Будь добр, поясни насчёт наших… методов работы. Мужчина медленно поднял голову, его карие глаза в который раз встретились с зелёными глазами Лизы. В их взглядах читалась усталость, граничащая с отчаянием, и нечто ещё, не выраженное, не названное, но явно присутствующее. Боков встал медленно, точно до последнего не решался, оставил документы на столе. Подошёл к Лизе. Воздух сгустился, становилось тесно даже в просторном кабинете. Ощущение неизбежности висело в воздухе, но в нём уже не было прежней ядовитой неприязни. Была усталость, там же — ощущение неизбежного взаимопонимания. В этом молчании, в этом запертом пространстве, произошло то, что должно было произойти. Варфоломеева льнула к губам следователя, ладонями накрывая шею, и тот ответил, прижимая девушки к себе за талию. Перенял инициативу, касался так, словно просил прощения за всю свою грубость, нахальство и хамство, за все потрёпанные нервы и бессонные за написанием отчётов ночи, за каждую пролитую в темноте спальни слезинку. Под бёдра ухватил, усадил Лизу на свою часть стола, сдвинув в сторону всё мешающееся.  Женя ладонь на тонкую девичью шею переместил, и тогда почувствовал бешеный ритм сердца у следовательницы. Поцелуй прервал, чтобы отдышаться, и глазами забегал по лицу напротив. Не в гневе или неприязни, как быть могло вчера-позавчера. Смотрел уже обеспокоено, с блеском предвкушающего возбуждения и восхищения.  — Не останавливайся, — шепнула одними губами, себя саму не узнавая за пеленой.  Бокову повторять не требовалось: блузку расстегнул в один счёт, горячей ладонью грудную клетку накрыл, усмиряя бешено бьющееся сердце, готовое вот-вот выпрыгнуть навстречу ему, а поцелуями от щеки к ключицам спустился, кожу на одной из них губами втянул, меж ними перекатил, прикусил. С девичьих уст слетел поражённый вздох, руководствуясь которым, мужчина пальцы опустил к подолу струящейся юбки.   Девушка расстегнула на коллеге алую рубашку, покатые плечи стиснула похолодевшими пальцами, не простонала едва, горячую ладонь ощутив на внутренней стороне бедра. Приподнялась покорно, когда мужчина юбку задирать начал. Лиза ошибочности какой-то или сумбурности не ощущала: то ли старательно то скрывала в недрах мысли, то ли устала просто, отчего довериться готова была человеку, коего до недавних времён ненавидела всей душой. Думала, что ненавидела.  Раздался звон бляшки ремня, далее — короткий звук открытия молнии. Мужчина выпрямился снова и губами коснулся губ девушки, сразу же глубоко целуя, напористо, вверяя и в себя, и в неё, спокойствие наряду с надеждой.  По сценарию далее конец сцены был, однако же режиссёр у противоположной стены стоял и молчал, упиваясь удачным дублем, получившимся с первой попытки, а актёры оторваться не могли, пока фраза определённая не прозвучала.  — Сергей Иванович, у нас конец сцены, — ассистентка напомнила мужчине, но тот лишь кивнул, говоря, чтобы продолжали, о чём девушка и осведомила актёров по рации: — Импровизируем для склейки.  Сыграть страсть было нетрудно, куда сложнее — не доставить дискомфорта второму и не ощутить при этом неловкости. Арапова и Янковский — личности нужного актёрского воспитания, поэтому всё получилось так, как было нужно, и воодушевлённый режиссёр провозгласил конец сцены, выбежал к актёрам и потрепал их поочерёдно за плечи. Иван ширинку только застегнул, отодвинулся, а девушка юбку опустила, сидеть на столе продолжила уже с закинутыми друг на друга ногами и блузку застегнула всего на несколько пуговиц.  — Это было ахуенно! — громко шептал Тарамаев, — Умеете вы, ребята, обстановку накалять! Браво!  Янковский, из образа выйдя уже, расплылся в широкой блаженной улыбке, актрису за плечи приобнял и в лоб поцеловал в братском каком-то жесте. К себе прижал, щекой макушки тёмной коснулся, аромат родной вдохнул и режиссёра слушать перестал, проваливаясь куда-то в свой мир — мир его личных грёз, где не было для них предназначения другого, кроме как любить друг друга взаимной любовью.  ***— Иван, скажите, а сложно было сдержаться тогда? — надоедала девочка-журналист после выхода в свет сериала «Фишер», — Насколько нам известно, на момент съёмок вы ещё не состояли в отношениях с Елизаветой Александровной. Актёр разочарованно вздохнул, отвернулся, кажется, бросая матерное слово, и выдал:  — Как вы достали уже!  А Арапова, стоя тем временем далее по красной дорожке премии и фотографируясь с сестрой его, приехавшей в качестве поддержки, на возлюбленного взгляды бросала. Определённо, оставлять того одного на растерзание журналистам было верхом подлости. Поэтому, тёзке сказав, чтобы ждала её где-нибудь поблизости, Лиза подол алого шёлкового платья приподняла, поспешила в направлении назначенном, мужчине, её заметившему, улыбку подарила. Остановилась и за руку взяла, подбадривая.  — Если позволите, я украду у вас Ваню, — повернулась к журналистам и папарацци, — Не обещаю, что верну. Дело молодое, понимаете ли.  Рассмеявшийся Янковский возлюбленную за талию к себе притянул, игнорируя охи-вздохи поклонниц, и направился вместе с ней в главный зал, где собирались все, кто имел хоть какое-то отношение к «Золотому орлу». Заняли места таким образом, чтобы было несложно к проходу протиснуться. Рядом родители Вани сидели, и вовсе не потому, что Филипп Олегович тоже номинирован был, а потому, что за сына и невестку порадоваться желали.  Зал «Мосфильм» гудел, подобно улью, полному возбуждённых трудящихся пчёл. Свет софитов выхватывал из полумрака блеск драгоценностей и вышитых платьев. На сцене, под сверкающими хрустальными люстрами, стояли двое ведущих — уверенный Владимир Вдовиченков и строгая, но прекрасная, его супруга — Елена Лядова. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Владимир, с полной гордости улыбкой, огласил вердикт:  — И лучшим актёром онлайн-сериала в этом году становится, — озарился по сторонам, — Иван Янковский! Онлайн-сериал «Фишер»!  Аплодисменты уничтожили тишину. Иван, утончённый и элегантный в своём строгом чёрном костюме с бордовой рубашкой и паше, медленно поднялся со своего места, обнимая отца, а его глаза заблестели от волнения, но уголки губ тронула лёгкая, почти детская улыбка. Он уже подмигнул девушке, готовый выдвинуться к сцене, чтобы произнести благодарственную речь, когда Елена, сдержав лёгкий смешок, остановила его.  — Подождите, Иван Филиппович, — её голос звучал как бархат, — Не спешите. Похоже, судьба распорядилась так, что вам придётся разделить этот триумф, — она сделала эффектную, неоднозначную паузу, играя с залом, — С вашей очаровательной коллегой, Елизаветой Араповой! Ведь она сегодня становится победительницей в номинации «Лучшая актриса онлайн-сериала»! Зал взорвался овациями. Иван, застыв на мгновение в изумлении, широко улыбнулся. Его глаза, полные любви и гордости, устремились на Лизу, замершую в оцепенении на кресле и смотрящую на него с недоверием. Она выглядела потрясающе в ярко-красном платье, её лицо сияло не меньше, чем камни в серьгах. Неторопливо, как будто в замедленной съемке, она поднялась, её платье заструилось, и упала в объятия любимого, награждаемая им сначала нежным комплиментом на ушко, уже потом — поцелуем в щёку, который вызвал не меньшее ликование публики. Вскоре молодые люди взялись за руки, и вместе, под аплодисменты и ослепляющие вспышки камер, поднялись на сцену, словно две звезды, зажёгшиеся на кинонебе российского кинематографа. Этот момент, этот общий триумф, стал кульминацией не только церемонии, но и их прекрасной, полной любви истории. Истории их любви, рассказанной не только на экране, но и на сцене «Золотого орла», заворожившей всех присутствующих. И вся страна делила с ними это волшебное мгновение. Иван, держа Лизу за руку путём переплетения пальцев, приблизился к микрофону. Его голос, нисколько не дрожащий от волнения, наполнил зал: — Спасибо, огромное спасибо! Я выражаю свою благодарность зрителям, которые поверили в наших героев, которые пережили весь этот нелёгкий период вместе с нами. Также спасибо моей замечательной семье, моим родителям, которые всегда поддерживали меня, и без которых я бы никогда не достиг всего того, что имею сейчас. Спасибо нашей команде, Сергею Ивановичу Тарамаеву и Сергею Анатольевичу Кальварскому, а также всем, кто работал над сериалом. Он ненадолго замолчал, сжимая руку Лизы немного сильнее. Его взгляд, полный нежности и восхищения, остановился на её лице. Аплодисменты стихли, в зале повисла тишина ожидания. — Лизавет, — его голос стал ещё мягче, и это было едва слышно, но каждое слово зазвучало яснее и проникновеннее, — Сегодняшний вечер — это не только моя победа, это наша общая победа. Твоя игра меня просто завораживает. Я каждый день восхищаюсь твоим талантом, твоей преданностью профессии, твоим… всем. Я восхищаюсь абсолютно всем в тебе. Спасибо за всё: за твою поддержку, за твою любовь, за то, что ты есть в моей жизни. Ты — моё вдохновение и моя любовь. Он наклонился, лёгким поцелуем коснувшись её руки. Зал взорвался шквалом аплодисментов, наполненных не только восхищением, но и умилением перед этой красивой, искренней сценой. Лиза, сдерживая слёзы, прижалась бы к Ивану, но, всё ещё немного дрожа, заговорила в микрофон. Голос прозвучал твёрдо и уверенно, полный любви и благодарности.  — Вань, — начала она, — Твои слова бесценны. Я благодарна тебе за поддержку, за терпение, за то, что ты всегда рядом, в радости и в горе, и за твою роль в этом проекте. Она была безупречна, и работать с тобой — одно удовольствие, в чём я убедилась ещё давно, потому что каждый съёмочный день с тобой наполнен творчеством и… такой удивительной лёгкостью. Мы с тобой поучаствовали в создании не просто сериала, мы все вместе создали что-то большее. Она ненадолго замолчала, вспоминая что-то очень личное, и её улыбка стала ещё теплее. — А ещё, — продолжила она шутливо, — Я хочу сказать спасибо судьбе за то, что ты, Ваня, в первом классе дёрнул меня за косичку. Тогда я, конечно, была очень зла, но кто же знал, что эта маленькая шалость приведёт к такой большой, прекрасной любви. Может быть, это и звучит немного странно, но это правда. И я благодарю тебя за то, что ты появился в моей жизни и наполнил её светом. Спасибо! Зал взорвался бурными аплодисментами. Эта искренняя, трогательная речь затронула сердца всех присутствующих. Пара, сияющая от счастья и любви, стояла на сцене, объединённая не только общим триумфом, но и глубокой, долгой историей их отношений, историей, которая началась с детской шалости и привела к великой любви. Овации не стихали. Иван, обнимая Лизу, быстро оглядел зал. Его взгляд остановился на Филиппе Олеговиче Янковском, сидящем не так далеко. Лицо старшего Янковского выражало гордость и нескрываемое восхищение. Актёр широко улыбнулся, его глаза блестели. — Пап! — прокричал он так, чтобы его услышал весь зал, и голос был полон радости и любви, — Ещё два «орла» в копилку семьи! Филипп Олегович ответил широкой улыбкой и кивком, поддержал общие аплодисменты, и его гордость за сына была очевидна. Иван нежно притянул Лизу к себе, её голова оказалась на его плече. Он поцеловал её в лоб, и этот поцелуй был спокойным, полным любви и умиротворения. Он не был вызывающе публичным, но в нём было столько тепла и счастья, что заставило замереть сердца всех присутствующих. В этом нежном жесте заключалась не только любовь двух людей, но и продолжение великой династии актёрского семейства Янковских.