~~~

В домовой церкви Эпинэ в окружении целого поля кроваво-красных маков, освещённого полуденным светом, падающим из витражного окна, в кипарисовом гробу лежала девушка. Бесконечный ворох серых кружев делал её похожей на огромную моль, выползшую из шкафа на пригретый солнцем луг, но застывшее лицо покойницы сводило на нет столь неприятное сравнение. Выражение на нём было трогательным и немного обиженным на судьбу и Создателя, решившего призвать её на Первый Суд в нежном возрасте восемнадцати лет. Успей девушка выйти замуж, её фату бы разорвали на четыре части и положили по куску в каждый угол гроба, но она умерла не женой, а невестой, и фата, ослепительно белая, потому что венчание должно было происходить по олларианскому обряду, со сложным узором из молний, скачущих и дерущихся лошадей, была откинута с её лица, открывая его взору Создателя. Магдала Эпинэ, внучка герцога Анри-Гийома, умерла после скоротечной болезни. Семейный врач не успел толком ничего предпринять – только предположить с полдюжины причин недуга да вызвать коллег из Олларии на консилиум. Пока ждали столичных светил, пациентка успела умереть. Магдала была сиротой: мать её скончалась родами, отец умер в прошлом году от перитонита, заставив лекаря подозревать дурную наследственность и тем самым потерять время. Смерть незамужней девушки собрала бы вокруг её гроба ближайшую родню, пусть и довольно многочисленную, но в церкви на отпевании стояла почти вся знать Эпинэ. Старый герцог в свои семьдесят семь успел похоронить жену, сына с невесткой, а теперь хоронил внучку. Раздражённо пощипывая пегий, соль с перцем, но всё ещё густой ус, он не слушал ни хора, ни священника, бормотавшего гальтарские молитвы. Магдала была мертва, с этим ничего не поделаешь, но смерть её перечеркнула слишком многое: годы его рыцарского служения королеве Алисе, в лучших традициях прошлого и позапрошлого круга, должна была увенчать свадьба Магдалы и сына его прекрасной дамы, молодого короля Фердинанда. Этот союз Олларов и старой знати вознёс бы Анри-Гийома на недосягаемую высоту, которая не снилась ни Первому маршалу Шарлю, ни Рене Белому Мориску – те служили, а Анри-Гийом бы правил от лица безвольного зятя и его восторженной матери, во всём послушной своему верному рыцарю. Да, он слишком многое вложил в Магдалу, а теперь всё отправится вместе с нею в семейный склеп. Королевскую невесту берегли, как зеницу ока, пестовали, лелеяли, но пуще всего заботились о её чести. Чтобы глупую девичью головку с тугими тёмными косами не вскружил какой-нибудь молоденький и дерзкий лакей, конюх или садовник, заботливый дед заменил всю обслугу. Некоторым пришлось доплачивать жалование вперёд, а ненужные траты были последним, чего хотел герцог. Рядом с Анри-Гийомом стоял его сын и наследник Морис. Смертью племянницы маркиз Эр-При был, разумеется, опечален, как был опечален и смертью своего брата, но, будучи человеком военным, воспринимал её скорее, как тяжёлую потерю. Армии нанесён серьёзный урон, план кампании придётся менять, причём очень быстро, но их жизнь продолжалась, и придворная война тоже. Того же мнение придерживались и четверо его сыновей, разве что печали по кузине и скуки от долго отпевания в них было побольше, а военных планов поменьше. Супруга маркиза, Жозефина Антуанетта, одной рукой опиралась на локоть мужа, а другой комкала серый платок. Оставшуюся без матери племянницу она растила как родную дочь, но сейчас, когда её не стало, маркиза Эр-При не могла отделаться от смешанного чувства сожаления и досады – Магдалу, конечно, жаль, но отчего Создатель раз за разом посылал им с Морисом только сыновей? Будь у неё дочь, ничего бы не пришлось придумывать. Рядом с Жозефиной стояла во главе собственного семейства её старая подруга, вдовствующая графиня Каролина Ариго. В отличие от маркизы, Создатель над нею смилостивился, и теперь её младшая дочь следом за матерью то и дело поправляла на голове серый кружевной платок и утирала сухие глаза, потому что так было принято. Каролина тоже тёрла глаза, и они были как бы не краснее, чем у её подруги, у которой для этого было больше поводов, но сама не переставала при этом размышлять о том, как бы напомнить королеве Алисе, что в Эпинэ есть и другие подходящие невесты. В конце концов, зря она что ли затеяла всю эту авантюру с ядом? За их плечами стоял кансильер Талига Август Штанцлер, уже пришедший к мысли о том, что Катарина Ариго ничуть не хуже Магдалы Эпинэ, а в чём-то даже лучше – властный герцог ей никто, так что его усиления можно не опасаться. Осталось только разыграть партию правильно, выложить козыри в нужной последовательности, и женой слабого короля станет такая же слабая королева, нежный цветок, которому нужна поддержка и опора. «Цветочное» сравнение подталкивало продолжить логический ряд и сравнить себя со шпалерой, но графу Штанцлеру больше нравилось считать себя садовником, пересаживающим цветы для их пользы и общего благолепия сада. Дальше за кансильером стояли ординары Эпинэ: Пуэны, Мараны, Сэц-Арижи, Агиррэ, Горуа, Гайяры, Гаржиаки, Шуэзы и присные. Вечного больного графа Валмона представлял его второй сын барон Волвье, которого вместе с младшим братом герцога Колиньяра правоверные эсператисты оттёрли в сторону. Отсутствовали только Савиньяки и Дораки, но и тех, и других благородное общество извинило: первые сами носили траур по маршалу Арно, а опоздание вторых являлось ничем иным как тактическим манёвром – родне олларианского кардинала не пристало присутствовать на эсператистской службе. А в самом дальнем углу церкви, за спинами благородных господ, Людей Чести и «навозников», стояла поддерживаемая племянницей Жанна, кормилица и нянька покойницы, пущенная на отпевание за верную и беспорочную службу, итог которой сейчас лежал в гробу в окружении серого кружева и красных маков. В отличие от остальных, её душили слёзы, и, будь её воля, она бы плакала навзрыд, как положено, но у господ были иные правила, а Жанна всегда старалась угодить господам, и потому молча прятала лицо в платке, в перерывах мелко касаясь рта и сердца. Плачь или не плачь, а девочку, которую она укачивала на руках, которой заплетала косы и рассказывала сказки, девушку, пересказывавшей ей кто из кавалеров на балу был самым красивым и галантным и переживавшую о грядущей свадьбе, этим не вернёшь. Оставалось только жить, помнить и молиться. Священник что-то возгласил по-гальтарски, которого Жанна не знала, но смиренно опустила голову, а потом, подняв взгляд, среди расступившихся господ она увидела, как на лицо Магдалы опускают фату, целую, неразорванную. У женщины защемило сердце, и в голове пронеслась одинокая, серая, как похоронное кружевное платье, мысль. Магдала Эпинэ была невестой короля, а стала невестой Создателя.