Ты здесь впервые, да?

      Толпа, шумная, тесная, беспокойная, сужалась, насилу протискиваясь внутрь, за красную ленту, едва успевшую рассоединиться с ржавым заборным карабином — единственным, что удерживало суматошливых гостей в импровизированной узде. Люди, одетые как придется, смешались в однотонный, лихорадочный поток, и никто, даже пара охранников, приставленных аккурат под такой случай, не мог остановить его. Среди прочих, обделяемых каким-либо вниманием людей, затесался и тот, на чью голову подобное мероприятие свалилось впервые: Руслан, покачнувшись, навалился вперед, на чью-то широкую спину, мгновенно отбросившую его обратно… Ожидание, которое тот вынашивал с наивным и бережливым трепетом, с грохотом обрушилось на пол, обреченное быть растоптанным под пыльными от уличной грязи кроссовками. Первый концерт или, если быть точнее, лишь самое его начало, значительно отличалось от картинки, выстроенной у Руслана в голове. Взрослые парни, выигрывавшие и по росту, и по силе, отпихивали таких, как он, назад, словно быть подростком здесь было просто непозволительно…       Зал, куда более свободный, чем узкое крыльцо, позволил, наконец, вздохнуть с облегчением. Все помещение, квадратное, но просторное, содрогалось и громыхало от музыки, разлетавшейся по всей площади густым эхом, но оно, в отличие от доносящихся повсеместно визгливых выкриков, не доставляло пришедшему никаких неудобств. Все тело Руслана обмякло, словно запасаясь энергией, и, пошатываясь из стороны в сторону, больше не сковывалось давящей вокруг массой.       Свет, излучаемый одними неоновыми прожекторами, неожиданно потух, и головы, как по сговору, разом обернулись к сцене, завешанной облаками жгущего ноздри дыма. Кто-то снова взревел, и народ, подхватив этот незамысловатый клич, тоже начал гудеть:       — Вы-хо-ди! Вы-хо-ди! — скандировал дружный хор. Зал по-прежнему был окутан во тьму, но глаза, успевшие привыкнуть к ней, устремились куда-то вбок, где, как предполагал Руслан, располагалась тесная комната гримерной — такая, какой рисуют ее все уличные хвастуны, гордившиеся тем, что они в числе единственных смогли проникнуть в звездный уголок.       — Вы-хо-ди! — наконец, снова вскрикнула толпа, и тишина, лавиной обрушившаяся на зал, прервалась уже другой музыкой: знакомой, горячо любимой и всеми ожидаемой. Темный силуэт, источавший ее, казалось, вырос из ниоткуда, словно он был там всегда, еще до того, как к сцене начали стекаться люди…       — Вы готовы?!       Все снова радостно заулюлюкали. Прожекторы с новой силой ударили своими лучами, и образ, давеча такой загадочный и манящий, превратился в привычный, но оттого не менее любимый.       — Да! — на этот раз к сотням вопящих голосов присоединился и Руслан. Он взмыл обе руки вверх, демонстрируя всю свою готовность, и тело, забывшее о предшествующей расслабленности, снова напряглось, теперь уже согласное участвовать во всеобщем хаосе: ноги сами оторвались от земли в диком прыжке, и ладони, продолжившие нависать над головой, сложились в знакомый рогатый знак…       То, что заставляло Руслана свирепеть при входе, теперь обернулось в неотъемлемый атрибут: люди скакали, пихались, кричали, но не приводили своими действиями в замешательство, а наоборот, лишь заряжали, побуждали Руслана соответствовать — подхватив кого-то под руку, он закружился, уносимый вихрем движений все дальше и дальше от сцены, к самому центру, где, то разбегаясь, то, напротив, беспорядочно сталкиваясь, народ смешался в такой же суматошный хоровод.       Мгновение, и чья-то рука, только что крепко державшая Руслана при себе, отцепилась, и, оставшийся совсем один, он даже несколько оторопел: люди продолжали носиться из стороны в сторону, и, словно винтик, выбившийся из большого и слаженного организма, Руслан вмиг ощутил себя потерянным.       — Двигайся! — возглас, успевший возникнуть над его ухом так же быстро, как и раствориться, пронесся мимо замешкавшегося лица. Толпа, скованная в одну округлую цепочку, смотрела на него, как разъяренный зверь, притоптывала и покачивалась, готовая обрушиться всей своей стаей на беззащитно замершую жертву. Руслан пришел в чувство и уже был готов убежать, но голос со сцены заревел припевом, и круг, не дав несчастному и шанса, начал быстро сужаться. Руслана ослепило: вспышка прожектора, шустро мелькнувшая перед глазами, снова окунула его в беспросветную черноту, и отовсюду, цепляясь за каждый дюйм, набежали люди. Боль, остро вспыхнувшая где-то в носу, отозвалась в горле сиплым кашлем: кто-то, разогнавшись, нечаянно угодил Руслану в нос, своим толчком вызвав у того кровавый всплеск.       — Блять! — рука, торопливо обтерев уже влажную губу, вспорхнула в воздухе, стряхивая блестящие капли, и люди, только что сжавшиеся в грубых объятиях, вновь рассоединились, позволяя отползти обратно, ближе к сцене — условной черте, за пределы которой, на удивление, никто не забегал: здесь, обращенные ко всему происходящему в зале затылками, зрители продолжали таращиться на сцену, как завороженные, и даже Руслан, явно выбивавшийся из красочного, радостного полотна, не вызвал хотя бы одного озадаченного вздоха — все были настолько заняты своими впечатлениями, что до чужих, пусть даже и более значительных, никому не было дела.       — Эй! — на его плече снова нарисовалась чья-то рука. Руслан обернулся, но голос, только что прошуршавший сзади, очутился уже сбоку. — Ты в норме?       — Да. — голова мотнулась в коротком кивке, не желая подавать даже намек на слабость, хотя нос, опаленный нежеланным движением, снова отозвался ноющей болью.       — Ты здесь впервые, да? — Руслану все-таки удалось установить источник окруживших его забот: парень, высокий, но, казалось, такой же помятый, все еще держал свою руку на чужом плече. Его взгляд, проницательный и прищуренный, исказился в сокрытой усмешке, возвышаясь над визави своей неподдельной опытностью и осведомленностью, и будто так и желал договорить: «Тут это нормально — уж я-то знаю». — Я же говорил тебе двигаться!       Руслан лишь повел плечом, наконец, смахивая с себя прилипшую намертво ладонь: если он откроет рот, то первые же слова, которые вырвутся из него, выдадут всего его с потрохами, обнажив детскую и не приветствовавшуюся в подобных обстоятельствах наивность. Все нор-маль-но.       — Может, откисать пойдешь? — подозрительно озабоченный его состоянием незнакомец по-прежнему не унимался.       — Чувак… — Руслан уже хотел возразить, напомнить ему, что, несмотря на приятно подмеченное внимание, он не приемлет, чтобы вокруг него носились, как курица-наседка, но идея, загоревшаяся невидимой лампочкой над его головой, заставила Руслана воздержаться. Со сцены прогремела следующая песня, и тело по инерции или, скорее, назло бросило в легкий пляс. — Все в порядке.       — Как знаешь.       С этими словами, как по волшебству, парень растворился в потоке, и лишь изредка, если особенно внимательно присмотреться, среди кучкующейся массы проблескивала его рыжая макушка… ***       Руслан выкатился наружу одним из первых. Жажда свежего воздуха сковывала легкие, а желание отравить их сигаретным дымом — еще сильнее. Он прибился взмокшей спиной к стене, и легкий ветер, все больше походивший на ночной, вынудил невольно вздрогнуть: столь резкий перепад температур столкнулся с отчаянным сопротивлением все еще разгоряченного организма и в отместку наслал на него толпу из разъяренных мурашек…       — Ты бы хоть вытерся, что ли. — перед глазами снова сверкнуло знакомое лицо, все такое же надменное и то ли по-доброму, то ли издевательски шутливое, с незажженной сигаретой промеж ухмыляющихся губ.       — Переживу. — Руслан все-таки скользнул большим пальцем под носом, оцарапавшись о застывшую кровянистую корку. Тот был прав: ему стоило бы избавиться от улик до того, как это очарование заметят родители.       — Ага… — крупная ладонь разрезала воздух, повиснув между ними двумя. — Я Даня, если че.       — Руслан. — и, даже не глядя друг на друга, они сцепились в вялом рукопожатии.       — Признайся, ты же первый раз на концерте, да? — Даня, рассоединив их руки первым, стал неряшливо хлопать по карманам. — Бля, ты стоял там, как олень перед фарами, честно. — с его губ сорвался легкий смешок, но Руслана это никак не обижало: наверное, именно так оно и выглядело — ощущалось, по крайней мере, точно. — Ты извини, но если ты еще раз окажешься в слэме, то ты не стой, как баран.       Вечерние сумерки разрезал яркий огонек: поднеся его ко рту, Даня закурил и, бросив вопрошающий взгляд на Руслана, в немом кивке поинтересовался, не подсобить ли и ему. Тот, наспех достав сигарету, слабо зажал ее меж зубов, и их головы, склонившись, ненадолго встретились, как руки над пылающим костром.       — А ты, значит, постоянно на концертах отжигаешь, да? — слова выплеснулись из Руслана вместе с полупрозрачной струйкой дыма, тут же сбежавшего куда-то в сторону, словно не желая подслушивать их дальнейший разговор...       — Вроде того. — Даня, отведя сигарету в сторону, снова просмеялся чему-то и продолжил. — Я, считай, концертный эксперт. Так что, если не хочешь снова угодить во что-то такое, обращайся, иначе точно пропадешь.       Обычно, когда кто-то позволял себе подобную нелепость, Руслан, обращаясь к своему отточенному до автоматизма навыку, принимался активно обороняться: язвил, измывался, стремился показать, что он, тот, кого ошибочно приняли за слабака, вовсе не такой — он лидер, а потому никаких двусмысленных шуточек в свой адрес не пропустит, но перед Даней, который, даже несмотря на свои прямые высказывания, впечатление обидчика никак не производил, обостренное чувство справедливости решило обойти его стороной.       — А договорились. — отрезал Руслан.