Можно всё на свете

      – Я вижу, как это на тебе сказывается, Джон, но пойми, по-другому нельзя.       Кожа Джона слишком эластичная, красивая, незапятнанная, идеальная – это не его кожа, она ему не принадлежит, а заведомо сдана незнакомцам. Жизнь Джона ему тоже не принадлежит, его жизнь оставлена Майклу, больше не существующему лишь по счастливой случайности. Беспомощность обволакивает коконом, петлицей на шее, терновым венцом эволюции в сердце, нечеловечностью в душе – Джон потерян, выставлен на посмешище за то, с чем никогда не сталкивался, за то, что архивист, не зная о том, что это за собой влечёт.       В глазах Элиаса плещется нечто похожее на сочувствие и искреннее расположение, но гнева Джона это не умаляет. Он, может, и хочет научить его работать и добывать информацию самостоятельно, но разве не этим Джон занимается последние два года? Разве не этим Элиас обрекает всех на страдания и жертвы, Джона – на информационную и идейную изоляцию, а остальных – на смерть? Элиас глуп в своей категоричности и закостенелости, он отъявленный наблюдатель, смотритель нерушимой башни-крепости, заточившей в себе архивиста и его ассистентов...       Борьба с незнанием – логичное и ожидаемое умозаключение. Оставление Элиаса в живых – тоже чистая логика, но в то же время и вынужденный выбор. Именно тогда Джон впервые чувствует, что мог бы убить. Что хотел бы убить.       Время идёт. Элиас выставляет Джона на сломанный пьедестал, говоря о его перспективности и затягивая путы вокруг всех аспектов его жизни всё туже. Сломанному пьедесталу сломанная фигура: Джон трещит по швам от того, как гиперфикструется и буквально существует только ради работы, он всё меньше похож на адекватного человека, и не ломается, пускай и истощён каждую секунду существования.       – Джон, – однажды Элиас усаживает его прямо перед собой и заводит диалог. – Ты доводишь себя.       – И что? Поздно притворяться сердобольным.       Элиас хмурится, и между его бровями появляется морщина, а в лице громовым отблеском появляется суровость.       – Я не притворяюсь.       Джон почти готов поверить – но сколько у бездушного наблюдателя осталось сочувствия? Сколько он готов потратить на маленького архивиста, нужного для больших планов?       – Я делаю это ради тебя, – голос Джона сочится ядом, когда он срывает с себя любые попытки остаться воспитанным и вежливым. – Ты приказал мне искать способ побороть Незнание. Ты сказал, что от этого зависит действительно этого мира. Это всё и всегда ты, ты, ты.       – Не извращай мои слова...       Джон уходит, громко хлопнув дверью. Сломанный постамент рушится, и фигура покидает выставку, отказавшись от жизни, полной позёрства по чьей-то указке.