кости

Грудь Вадима быстро и беспокойно вздымалась, глаза наливались яркой кровью, а лопавшиеся капилляры сильно саднили их. Последние мгновения жизни улетучивались с бешенной скоростью. Остатки палец, посиневшие и затекшие, начинали отмирать, на проведённом долгом холоде. На лице Вадима Туманова стояла, скорее всего, гримаса предсмертной агонии. Мозг уже не мог функционировать так, как это было раньше. Он сейчас лежал на окровавленном своим телом, снегу, наполовину зрячим глазом смотря на когти, пронзившие его грудь целиком. … Утром того дня. Когда мама, как обычно, уходит провожать маленькую сестрёнку, Лесю, в детский садик, а отец — уезжает на старой буханке в свой отдел, у Вадима начинается своя жизнь, в отведённом для него маленьком мирке. В мирке, в котором сырая рыба не пахнет мертвечиной, развешанная на верёвках в бане, а приготовленная, вкусно пахнущая, стоит на столе, в котором ночью не нужно прятаться под кроватью, моля всех богов продлить утекающую, с каждым стуком жизнь, а лежать в тёплой кроватке. Вадим Туманов, сын уважаемого в посёлке милиционера, давно начал заниматься этим. В день, когда начали пропадать дети, с каждым днём всё страшнее и более пугающе, он встретил то существо, что на корню изменило его жизнь. Школьники, шестой класс, обычно проводят во вторую смену, начиная поздним утром, и заканчивая ранним вечером. И вроде-бы хороша вторая смена, и выспаться можно, и уроки сделать тогда, когда захочешь, а вроде-бы Сибирь. Минусовые холода, раннее наступление ночи и один слабо работающий фонарь на весь посёлок. В один день, плетясь в сумраке домой, после занятий, Вадим услышал краем уха тихий шёпот и топот проминающегося снега, а затем увидел, как ломаются кости, его уже павшего одноклассника, лежавшего на тропинке тряпичной куклой: выкатывающиеся глазные яблоки обращены на тёмное небо, передробленные, рядом лежащим кухонным молоточком, ноги, превращённые в кровавое месиво, похожи на лапшу, а руки, разведённые в стороны, приколочены ржавыми гвоздями точно в серединку кисте. Длинные, чёрные руки, да тонкие такие, как у секоносцев, пауков уродливых, ноги такие же отвратительные, ничем не скрытые, одежды на существе нет никакой, лишь кепка на, кажется, болтающейся безшейной голове скрывает обезображенную смертную картину. Вадим проходит медленно, опускается на корточки перед зверем и видит, как тот руки свои тонкие, подносит к чужому умертвлëнному телу, отрывая от бедра кусок кожи с мясом, а затем открывает свой неестественных размеров огромный рот, с многочисленными рядами зубов, да чавкает человечиной, неторопливо набивая желудок. Лицо его совершенно без того, что есть у человека. Отрубленный нос, как у скелетов, впавшие внутрь щеки (кожа, если эту материю можно так назвать, плотно, как будто-бы сейчас разорвалась, обтягивала череп) и, конечно, рот, занимающий большую часть лица. Благо, дырки глазниц, и сами они, присутствуют. Это Вадим понял тогда, когда чудище, со своим открытым ртом (и не до конца пережеванным мясцом в нём), со стекающей со рта струёй крови, поднимает свой вытаращенный взгляд на мальчика, совершенно, будто, не боявшегося чудовища. И Вадим понимает. Он его видел. Видел на иллюстрациях в книжках о Сибирском фольклоре у своего обжухлого, полуживого деда дома. Нет, это совсем не велес, и уж точно, думает Вадим, не красавица Вирява. Маленький чертик, бегающий ночями по горам лесных массивов, следующий за животной популяцией. Вождь леса. Не моргая, чудовище отрывает новый кусок от тела, протягивая длиннющими руками мясо Вадиму. И тот ест. Тогда они подписали делку крови. Вадим приносит вождю тела, а взамен получает всё то, что хотел. Но с каждым новым днём, на столбах, деревьях, колонках объявление на объявлениях о пропаже людей, учащались. А вождь становился всё наглее. Если Вадим не принесёт ему тело — ужином будет сам. Кожаный портфель наполняется учебниками. Учёба в гимназии требует нервов, времени, а ещё остеохондроза. — Природоведение я спишу, рисунок по черчению мне сделает Антон, а чистописание… нужно делать самому, ой-ей. — Взглянул на часы. Пора бы уже выходить! Наспех надев школьную форму, но, кстати, небрежную: не сильно затянутый галстук уехал вбок, пиджак смят, а карманы брюк торчат. Светлые волосы до неприличия взъерошены. В общих чертах, мальчик. Вчера он привёл ему плоть. Наспех застегнувши куртку, выбегает да что есть мочи бежит, шаркая по снегу. Лес уже проснулся, в это время суток светло. Его дом находится в глубоком лесу, вдали от посёлка, поэтому дорога обычно занимает полчаса. Но вечерний путь всегда долог. И всегда он не один. Сегодня в школе празднуют Новый год. Одноклассники и ребята постарше тащили в школу проволоку. Гирлянда, это дело дорогое, а о игрушках и речи нет. Ребята помладше делают из бумаги либо фонарики, либо маленькие бумажные замочки. А на Новый год обычно приглашают мужчин-добровольцев в роли Дедушки Мороза. Морозы побогаче приносят детям жвачки, те, со вкладышами — мальчикам, а леденцы — девочкам. В общем, атмосфера Нового года вполне себе приемлема. Он увёл девочку Катю из садика Леси и долго смотрел, как ту перемалывают в мясорубке. В прошлый Новый год Вадиму попался вкладыш жвачки «Турбо» Тайота Старлет, он очень долго радовался ей. Он перестал радоваться вкладышами тогда, когда за новое мясо он мог объедаться кучами жвачек. … — Антон — Очкастый блондин получает плевок в затылок от Вадима. Вязкая слюна стекает по шее вниз, за шиворот. Мальчика резко хватают за плечо, переворачивая лицом к собеседнику. — Ты че вздумал, петушиться? Чертёж. Я жду его. Марина Герасимовна уже третью кожу с меня снимает за этот чертëж! — Я… Я, я не сделал его. — Блондин жмурится, ожидая смачного удара, который и следует. Вадим выбрал жертву. Его и не жалко. — Т-ты же знаешь, что Катя п-пропала… У тебя отец милиционер! Ты должен что-то знать! Скажи мне, прошу Вадим усмехается. На красивом лице возникает зверья ухмылка, он не прекращает запинывать ногами оппонента, но шестерёнки в голове крутятся. — Сдохла твоя Катенька. Можешь и не искать. Слева, выходя из-за школы, раздаётся тонкий женский голосок. Медсестра, прибежала спасать слабого. — Аа. Антон! Антон, ты должен мне помочь перетащить мед. книжки! — Она хватает того под локоть, утаскивая. Ему просто повезло. Под юбкой прячется! Ха. Сегодня Антона будет не выловить. Нужно искать другого. А день тем временем идёт своим чередом: Учителя беснуются по поводу подходящих каникул, ведь многие двоечники не аттестованы. Старшаки непонятно откуда достают водку, хоть к сожалению, пойла здесь лучше — не найти. А маленькие учатся. В том числе и Вадим. Время уже подходит к пяти, он кусает губу до крови, не может привести жертву. Секунды в голове бьют набатом. Сердце колотится как бешенное. За кровь платишься кровью. Начинается празднование грядущего Нового года. Дед Мороз, сильно исхудавший, с приклеенной бородой выслушивает пожелания детей. Начинается очередь Вадима. Он садится к деду на колени и видит знакомые огромнейшие глаза. Страх окутывает. Во всем помещении в один миг отключается любой возможный свет. Ребята в школе суетятся, выясняя причину поломки — света нет во всём посёлке. Полнейшая темнота, освещаемая лишь парой-тройкой свечек. Мальчик с ужасом осознаёт: он опоздал. Мертвецкий хрип разносится по всему залу, лесной ужас сбрасывает мальчика с себя и встаёт на четвереньки. Его человеский позвоночник начинает с треском прорываться, открывая серый длинный горб. Кожа на спине рвётся, с кровью и спинным мозгов вытекая на пол. Когда ненастоящее тело начинает сползать с длинных угольватых рук, оно поворачивает неестественно длинную голову на Вадима. И Туманов готов поклясться, что перед тем, как оно окончательно сбросило тушу, он видел как вытягивается вперёд тонкая шея, а рот, почти всегда открытый, издающий трескучие хрипы, улыбается, оскаливши ряды острых, как иглы, зубов. Улыбка растягивается всё больше, уголки рта, как будто, начинают рвать его настоящее лицо, дьявольская рожа крива, она склоняет голову вбок, а остальное тело чудища, своими тончайшими конечностями, начинает разрастаться в размерах. Сгорбленная фигура ещё больше прогибается в позвоночнике, грозясь, что кости и выглядывающие рёбра прорвут материю. Гаснет одна из трёх свечей. Сегодня Вадим должен привести ему еду. Все дети кучкуются в огромную толпу, монстр хрипит, как умирающий старик, а из коридоров слышится ещё более страшный вопль. Слышно, как бьются окна стёклами внутрь, как двери слетают с петель, а потолок вот-вот рухнет вниз, пробивая собой и другие этажи. — Дха… Вайх. Те. Ихх.храть. — Существо не то рычит, не то ломает голос, но Вадим слышит, как ломается его трахея, а длинная голова переворачивается ровно вверх. … Полина шагает непринуждённо, возвращаясь домой со спортивной школы, игра в волейбол и «чай-чай-выручай!» её сильно утомила. Живёт она совсем недалеко от школы. В этой части посёлка, где расположилась её маленькая семья, есть небольшой, тускло освещающий фонарь. В один миг тот потухает. Девочке приходится идти на ощупь. Топот хрустящего снега, треск сухих веток под сапожками и тихий вой уличных собак. Вот она их совершенно не любит. Она еле видит, как из её домика выбегает дедушка, затаскивая её в дом. — Полина, полина, слушай меня, слушай меня внимательно. — Дед, закрывая дом на все возможные замки, трясёт девочку за плечи. Полина оглядывается, видит одну маленькую лампадку на столе, окна, заколоченные ржавыми, огромными гвоздями поверх досок. Видит раскрытый вход в подвал, о котором даже не могла и знать. В этом месте всегда стоял ковёр. — Полина. Он пришел, он уже здесь, там, в школе. — Дедуль, кто пришёл? — Полина совершенно спокойно вешает своё пальто на вешалку, не смотря на мужчину. — Полина! — Тот переходит на крик, хватает девочку за локоть и быстро ведёт её в подвал. — Ты должна меня, меня послушать! Ты не понимаешь всей серьёзности, ты ничего не понимаешь. — Он роется в старом комоде подвала, почти разрушенном, а внучка тем временем разглядывает помещение. Дед находит альбом, садит её на место, где обычно лежит картошка в подвале, дозревая. Смотрит наверх, пытаясь держать себя в руках. Фотография, годов так, шестидесятых. — После Великой Отечественной войны, наша деревня начала кочеваться на группы. Смотри — Мужчина тыкает ей пальцем на одну чёрно-белую фотографию, слегка пожелтевшую, от времени и нахождении в сыром помещении. На снимке изображено семь человек. В глаза сразу бросается брюнет, тонкий, совершенно как спичка худой, и весь обгоревший. Рядом с ним стоят пять парней и одна девушка, рыжая, рыжая, совсем как лисица, на фотографии, даже чёрно-белой, это ой как заметно. Один толст и низок, широк, нос картошкой, глаза поросячьи, как свинья, проводит параллель между человеком и животным, Полина. Другой совершенно обычный, но с заячьей губой, пугает даже немного. Два длинных передних зуба и высокий рост, блондин, улыбается. Третий, третий это… Дедушка? Высокий и широкий, волосы каштановые — А. Это ты? — Полина указывает на медведеподобного мужчину. — Я, внучка Ещё одного мужчину разглядывает. На волка похож. Гордый, красивый, темноглазый брюнет, нос вверх поднят. И ещё одного. Смотрит на мужчину, которого выжгли с фотографии, кажется, зажигалкой. — И что это всё значит? — Слушай и внимай. Когда деревня оправлялась после войны, в маленькие посёлки съезжались городские. Наглые до одури, гордые. А наша компания — из семи выпускников, всё также крепчала. Только вот, городские с собой привозили гадость. Видишь, вот, этот… — Тыкает пальцем на замазанного мужчину. — Он, Владимир, был первым, кого эти люди… Накормили веществами, наркотиками, Полина. В бредовом состоянии, он. Он за добавку убивал людей. Делал обряды. И ещё одного хотел на тот свет унести. Серого. Когда мы возвращались после похода, они шли последними, мы ещё тогда не знали, что он употребляет и что. Мы собирали палатку и отошли немного в лес, а вернувшись увидели Серого. Он дрался с Владимиром, мы бросились их разнимать, как Владимир толкнул его в костерище. Тогда он и обгорел. Весь в ожогах. Кожа плавилась. Я никогда не забуду его вой. Мы. Мы тогда думали, что он умер. Так и было. Он умер. Всё его тело, абсолютно каждый кусок, был обжен. Нас бы посадили, Полина, приведи мы его домой. Вытащив его из костра, мы поняли, что сердце больше не бьётся. Пульса — нет. Снег был тогда хороший, мы присыпали его снегом и оставили… Разлагаться в снегу. Хороший был человек, Серёга… Владимир нам сказал, что тот первый начал, а мы поверили… Вернувшись домой, сделали напоследок фотографию. Сергей тогда был уже мёртв. Только тогда, когда я её обработал, просветил, тогда я увидел его. Его здесь не было, понимаешь? Серый начал мстить. Я не знаю, как ему это удавалось, но он умертвил всех наших. В первую очередь он явился за Владимиром, потом за Таней, затем за Антоном… Но я ещё жив. Я знаю, что он будет мстить и мне. Каждый раз, когда они умирали, свет гас. Он мстит всем. Детям, взрослым, женщинам и мужчинам. Каждому. Ты видела обереги в углах дома? Они от него защищают. Сегодня он явится. Он видит пять зверей в комнате. Лиса, игривым голоском, начинает рассказик, оборачиваясь к толпе людей: — Разбежалися, разгулялися звери леса нашего! Новый, новый год, отметить мы решили компанией дружнóй, а тут такая неразбериха: что ж мы делать-то будем, если дед мороз наш, по косточкам в лесу валяется, а снегурочку, дочку деда старого, мы пустили на вот эти вот конфеты?! — Лиса бросает красный мешок, наполненный разными сладостями. Вадим видит там жвачки «турбо», леденцы петушки, пряничные фигурки, шоколадки, пряники, пастилу, различные карамельки и сосучки. Первокашники, ни разу такого не видевши, бросаются к конфетам, подбирать. Вадим рыпается в хватке монстра. Как только маленькие дети первые конфеты открывают и бросают жевать в рот, то через пару мгновений спустя пол рвотой заполняется: из детей, вместо съеденных конфет, выходят жуки и что-то чёрное, разодравшее им горло. По полу катаются червяки, пауки, мухи, выползающие из ртов ребят. Шесть человек харкаются кровью, а смех зверей раздаётся во всему зданию, они утаскивают ребят в другой угол, кучей бросая. Взрыв. Вадим резко просыпается. Сердце беспокойно бьётся. Он оглядывается по сторонам, выдыхая. Это всё ему приснилось. Наспех надевает штаны, спускаясь с кровати, и выходит из комнаты. Подозрительно тихо, настораживает это всë. Заходит в родительскую комнату: мясные огрызки, везде кровь. Вспопотые животы и вырванные трахеи. В комнате сестры — мясорубка. Кости раздроблены, а каждая часть тела лежит ровной картиной. Выбегает на улицу, пробегая до школы. Весь посёлок омыт в крови. Они все мертвы. Вадим чувствует в себе когти. Раз — два, укрой меня, сова. Три — четыре — пять, время замирать. Шесть да шесть, хмурый мёртвый лес. Семь — восемь, смерть с косой стоит в сенях. Девять, десять, двадцать пять — в гробах тел маленьких ребят. Живой будет завидовать мёртвому. Он никогда не выберется из своего кошмара. Дни сурка — вечность.