V.|По другую сторону.

«Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу.» —

Чак Паланик.

On another side…

На часах около шести утра, а Осаму все еще не дома. Он ушел еще в час дня и так и не вернулся. Мори, безусловно очень переживал, но такое не было в новинку. Дазай иногда возвращался под утро не в самом трезвом состоянии, на что получал часовую лекцию от Огая на тему, как алкоголь и сбитый режим влияют на здоровье и, как он о нем переживает. А Дазаю всегда было на-пле-вать. Его уже вообще не интересовало толком ничего, кроме очередных вписок, спиртного и флиртования с девчонками. Разум был затуманен, его мотало из стороны в сторону, казалось, что он вот-вот грохнется на землю, но Осаму дошел до двери и попытался открыть ее ключом, но попасть в замочную скважину никак не получалось. Огай сидел на кухне, потягивая третью чашку кофе. Услышав неловкие попытки открыть дверь, он тяжело вздохнул и встал. Он подошел к двери и открыл ее. На него сразу свалился до предела пьяный Осаму и повис на нем. От Дазая несло перегаром, сигаретами и слегка отдавало его духами. — Господи, Дазай… — прошептал он, пытаясь удержать сына. — Я…— пробормотал Осаму, утыкаясь в грудь Мори. Казалось, он почти спал. — Ты идешь в комнату и отсыпаешься. Утром поговорим. Мори закинул одну руку Дазая себе на плечи, а сам ухватил его за талию и проводил до комнаты. Осаму несколько раз запнулся на лестнице, но до комнаты все же дошёл. Он завалился спать прямо в одежде. — Горе ты моё. Хотя, сам виноват. Упустил. Огай пару минут постоял рядом с кроватью Дазая и поглаживал его по волосам, а затем сам пошел спать.

***

Противные солнечные лучи неприятно светили на лицо. Солнечные лучи раздражающе играли на каштановых волосах. Шатен, лежащий на кровати сонно простонал. — Господи, кто не закрывает шторы? — он поднялся на локти и провел рукой по волосам, а затем осмотрелся. — Я дома что-ли? А как? Ни черта не помню… Затем Осаму попытался найти свой телефон под подушкой или на кровати, но так и не получилось. Он оглядел кровать, себя и понял, что он был в одежде. — Блять… — Дазай достал телефон из кармана. — Ну, хотя бы не потерял. Время на телефоне показывало час тридцать три. Осаму плюхнулся на кровать и хотел было заснуть снова, но в одежде спать крайне неудобно. Он лениво поднялся с кровати. Голова адски болела — похмелье дает о себе знать. Дазай прощупал карманы в поисках таблеток от головы, которые обычно всегда при нем, но ничего не нашел. Все пачки были пусты. Он скорчил грустную мину и поплелся в ванную. После всех процедур Осаму спустился на кухню, уже в домашней одежде. К удивлению там сидел отец. Он непринужденно попивал кофе и листал что-то в телефоне, а когда зашел Дазай, он его отложил. — Доброе утро. Как спалось? — Доброе, — в замешательстве ответил Осаму. — А ты чего не на работе? — Я взял отгул. Решил присмотреть за тобой, вчера ты вернулся не в лучшем состоянии. К тому же, нам нужно поговорить, — Мори был серьезен, но не звучал пугающе — просто спокойно и твёрдо, как всегда. Обычная серьезность, как и полагается таким людям, как он. — Ясненько, — Дазай расслабил плечи и поплелся до кофемашины. — Где у нас таблетки от головы, я сейчас умру? Мори молча указал на таблетку на столе, что он достал для Дазая заранее. Шатен буркнул невнятное «Спасибо» и выпил таблетку вместе с кружкой воды. Когда кофе был готов, Осаму сел за стол. Он был абсолютно спокоен, будто это не он ночью пришел домой пьяный в хламину, будто ничего не было. — Дазай, — строго начал Мори. — тебе совсем скоро поступать в университет, переезжать. Если ты так думаешь, то нет, я не собираюсь пользоваться связями. Тебе стоит научиться самостоятельно решать свои проблемы. Понимаешь? — Самостоятельно… Это я научился еще давно, если ты не заметил. Ты вообще хоть что-то замечаешь? Впрочем, это уже неважно. Не беспокойся, дорогой отец, помощь мне твоя не нужна, проблем доставлять не буду, в университете отучусь хорошо, позорить тебя не буду. Это всё? Я унял твой страх за репутацию? — Осаму говорил абсолютно непринужденно и спокойно. Мори сжал пальцы в кулак под столом. Молчание повисло в воздухе, будто воздух стал тяжелее. — Дазай, — его голос стал тверже и строже. — я совершенно серьезен и хочу с тобой нормально поговорить. Будь добр, выключи клоуна хоть на минуту. А вот теперь взгляд Мори стал действительно внушающим страх. Он проедал насквозь и любой бы не выдержал, но не Дазай. Он снова увидел этот взгляд. Холодный, всевидящий. В таких он рос. В таких учился выживать. Он привык. Привык к давлению, манипуляциям. Они преследовали его с самого детства и до сих пор. Не всегда по отношению к нему, он сам частенько пользовался этим. Иногда из-за развлечения, иногда по нужде. Полезная штука, но быстро теряешься. Все эти маски, манипуляции — ложь. Сплошная ложь. Осаму — лжец. Иногда он думает, что уже потерялся и не может найти настоящего себя. Кто он? Зачем он все это делает? Почему именно он? Почему именно здесь? Для чего он это делает? «Чем выше ты поднимаешься, тем больнее падать». Но что если ты постоянно на дне? Постоянно там, куда падают? Что если уже не чувствуешь боли? Что если не чувствуешь падения? Что если не чувствуешь себя? Что если не чувствуешь ничего? Что это значит? Дазаю никогда не объяснят, а он никогда сам не найдет ответ. Так и умрет в неведении. И он надеялся, что это случиться скоро. Смысл жить — если ты не чувствуешь ничего, если все решено за тебя? Его нет. Смысла жить нет. Он уже не надеялся на университет, не надеялся встретить того, кто объяснит ему, что значит жить, того, кто и подарит ему этот смысл жизни. Дазай сидел за столом, упрямо не глядя на отца. Мори молча отпивал кофе, будто давая ему время собраться. Или надеясь, что тот заговорит первым. — Конечно, — наконец выдавил Осаму, натягивая улыбку, как маску. Фальшивую, но привычную. — Замечательно, — отозвался Мори с той самой ровностью, что всегда действовала на нервы. Ни упрёка, ни жалости. Только контроль. — Ты ведь прекрасно понимаешь, кто я. Что я значу. Для всех. Для мира, в котором мы живём. Он говорил спокойно, не повышая голос, но каждое слово было как шаг по хрупкому льду. — А значит, ты не имеешь права быть… посредственным. У тебя нет этой роскоши. Понимаешь? Он слегка наклонился вперёд. — Ты — мой сын, Осаму. Это уже обязательство. От тебя ждут многого. И ты будешь соответствовать. Дазай сжал пальцы в замок под столом. — Я не просил быть твоим сыном. — А я не просил, чтобы ты превращал себя в посмешище, — в голосе по-прежнему не было гнева. Только лёд. — Уходы по ночам, алкоголь, связи с кем попало… Ты уверен, что хочешь, чтобы именно так тебя запомнили? Он встал. Не резко. Медленно, будто не человек — механизм. — Хочешь или нет — ты уже часть моего имени. А значит, или ты поднимешь его выше, или утонешь вместе с ним. Но я не позволю опозорить то, что создавал годами. Он прошёл мимо и похлопал Дазая по плечу. Легко. Почти нежно. Но это касание будто выжгло кожу. Дазай не знал, для чего жил, но думал, что другие знают. Продолжение дела, медицина, образование, дипломы, грамоты, и все то, чего он определенно не хочет. Но его никто и не спрашивает. Он отучиться на медицинском, его устроят в лучшую больницу, он будет лучшим врачом, все будут его уважать и любить, но это все — лицемерия. Он будет улыбаться. Говорить правильные вещи. Наклоняться к детям, гладить их по голове, как положено. Он знал, что однажды на одной из неудачных операций умрет не только пациент. Надеялся, что скальпель окажется достаточно острым. Осаму уже представлял, как лезвие скользит по коже, сначала ничего не чувствуешь, как оно проходит по каждому шраму, разрезая его и пуская новые и новые капли крови. В самых сладких снах он видел, как предмет его освобождения входит все глубже и глубже, и только в этот момент Осаму будет по настоящему счастлив. Видя, как разрезаются его многочисленные полосы, рубцы… А потом — конец. Мори давно скрылся за дверью, даже не попрощавшись. Дазаю все равно этого не хотелось, не хотелось слышать его надменный, твердый голос. Хоть и они почти не общаются, но если такое происходит, то Осаму останется в явно не лучшем настроении. А сейчас все было хуже некуда. — Выключи клоуна…Боюсь ты испугаешься, папа, если я его выключу. А может, это невозможно. Никто не знает. И не узнает, — для себя проговорил Дазай и встал со стула. — Не нравятся пьянки? Алкоголь? — проговорил он, крутя в руках бутылку не открытого виски. — Ну, дорогой мой отец, не мои проблемы. Мне тоже много что не нравится, но меня и не спрашивают. И тебя тоже. Секунда — и на столе стоит уже выпитый бокал и открытые виски. «Да, запивать проблемы так легко, чем их решать, правда, Осаму? Никчемный ты суицидник, не можешь даже вести себя нормально. Что? Хочешь выпить чтобы забыть проблемы? Какие у тебя могут быть проблемы? У тебя обеспеченная семья, отец такой хороший, даже не пьет и не ругает. Что-что? Какие манипуляции? О чем ты? Оу, тебе больно? Не переживай, так и должно быть. Никчемная шавка должна хоть что-то почувствовать, или ты не этого просил? Закрой рот и терпи, это плата за роскошную жизнь.» Слова и прикосновения, которых не было, но он точно их чувствовал не давали покоя. Все было затуманено, в голове слышались только эти слова, реплики, он не понимал почему. Дазай никогда не воспринимал ничего всерьез, разве нет? Что это тогда такое? И шея резко заболела, и огромный рубец на спине дал о себе знать. В комнате казалось, что воздух загустел. Каждый вдох давался с трудом. Взгляд застывал в пустоту, где, казалось, не было выхода. «Оу, что это? Ну же, посмотри, Осаму. Кровь. Оу, как же жаль. Ха-ха. На вкус как дешевый виски и ржавый металл. А пахнет как завявший ирис. Как же ты прекрасен, Дазай. А нет, ты ничтожество. Как тебя вообще люди терпят? Ненавижу тебя. Я хочу смотреть как ты умираешь в муках. Как я убиваю тебя. Мм, как же много этой прекрасной жидкости. Ццц, помолчи, дорогой. Мне нравятся твои крики, но не так громко.» Разум темнел, жжение на спине не прекращалось. Он поднял руку к шее и коснулся давних рубцов. Шея вспыхнула резью, словно стальная проволока впилась в плоть. «Нет, нет. Мне показалось, он вообще давнишний, почему болит? Бывает, наверное просто не заметил как ударился.» Он не ударялся. «Как твой отец тебя терпит вообще? Понятно почему игнорирует сына. Никому не нужный мусор. Оу, не притворяйся, Осаму, тебе не больно. Безжизненный маникен не может ничего чувствовать.»

***

Как он и думал — просто пройти в комнату не удалось. Отец сидел на кухне. Обычно он в такое время у себя в комнате, но не сегодня. — Чуя, — сказал он приказным и ужасно твердом тоном, от которого бросало в дрожь. Алкоголь должен был дать эффект смелости, что и получилось. Но к сожалению, Чуе это сейчас далеко не на руку. — Да? — он шагнул на одну ступеньку лестницы, но тут же остановился и развернулся. — Сюда иди, — Верлен выглядел непривычно злым. Ужасно злым. От одного его взгляда бросало в дрожь. Он сжимал в руку стакан, что тот почти треснул. Чуя старался быть уверенным, и спирт ему помогал. Он спокойно подошел к Полю, встав по другую сторону стола. — Какого хуя ты творишь? — твердо и резко проговорил Верлен. Пока что он не кричал, и это было куда хуже. — Я? Что я уже успел сделать? — Чуя нахмурился, он был на взводе. Алкоголь не достаточно затуманил разум, чтобы Накахара не почуял опасность. — Ты, мелкая шавка, думаешь, что действительно можешь творить что вздумается?! — Поль встал из-за стола и отпустил кружку. Теперь он сжимал кулаки. — Ты думаешь, что ты взрослый?! Чуя сжимал кулаки так, что костяшки белели. Он чувствовал как холодный пот стекает по позвоночнику. Опасность. — Я ничег- Чую заткнул оглушающий удар по скуле. Он пошатнулся и схватился за кухонную стойку. — Как ты посмел опозорить меня?! — Поль взял его за воротник. — Подожди, прости, я- — слова ломались во рту, но мысли кричали: «Хватит. Хватит. Хватит!» Чуя не понимал ничего от слова совсем. Опозорил? Да когда он успел? Удар, ещё один. И ещё. — Я убью тебя сейчас. Ты умрешь сегодня, слышишь?! — Только пикни. Только пикни — хуже будет. Чуя в прямом смысле ощущал себя грубой для битья и не только. Тряпичной куклой, набитой органами, которые так отчаянно пытаются выбить. Поль не спешил объясниться — это было ненужно. Чуя привык к этому, хотя было такое нечасто. Был бы Накахара трезвее, он бы точно почувствовал незаметный запах спирта, исходящего от Верлена. Если Поль пил, так значит Чуе уже не помогло бы ничего. Запирался он в комнате, уходил гулять, не появлялся у него на глазах вообще — ничего не помогало. Он всегда доставал Чую и тогда уж ему доставалось. Дверь в комнату Чуи заменяли трижды, а три месяца её вообще не было. Чуя, кажется был готов ко всему на свете. Но только ни к тому чтобы давать ему отпор. — Ты, мразь! — глухой удар в челюсть с хрустом зубов. Чуя закашлял и сплюнул на пол красную слюну. Второй удар — по ребрам. Глухо, с мерзким, почти мокрым звуком. Воздух вышибло из лёгких. Он хрипло втянул воздух сквозь кровь во рту, но не успел выдохнуть — третий удар в висок заставил мир дернуться и поплыть. Чуя завалился на стойку, чувствуя, как та липнет к его руке чем-то тёплым — это была его же кровь. — Какого хуя мне звонят и говорят, что мой сын напивается в каком-то баре?! Удар по скулам — слева, потом справа. Чуя едва не теряет сознание, но крепкая рука удерживает его на ногах. Ещё один удар в грудь. Рёбра жалобно хрустнули, он сдавленно вскрикнул. Его живот сжался в мучительном спазме. Боль пульсировала в висках, кровь капала из рассеченной брови. Полоска крови стекала по губе и падала на пол, оставляя тёмные пятна на плитке. — Так ещё и общается с этими сгнившими шкурами! Нет. Верлен переходит грань, он вновь оскорбляет Мичизо и Ичиё. Чуе было плевать, если отец говорил про него, но про друзей… Накахара не тот, кто будет такое терпеть. — Эта нищая псина тебя только тянет на дно! — вновь удар по челюсти — А эта шлюха Ичиё, наверняка пошла по стопам её матери, не так ли? Он ударил в живот, Чуя почти согнулся. Но когда Верлен замахнулся ударить ещё, Чуя тут же увернулся. — Не смей…никогда не смей оскорблять моих друзей! — он хрипел, говорить было тяжело, но он отстаивал их. — Что? Что ты сказал? — глаза Верлена округлились и он застыл. — Я сказал, что пошел ты нахуй, ты ничего не знаешь, чтобы про них так говорить! — тело Чуи ужасно дрожало, а сердце билось, как бешеное. — Ах вот как? — голос Верлена стал холодным. Улыбка расползлась по его лицу, мерзкая, как слизь. — Тогда прощайся с жизнью, неблагодарная псина, — Верлен стремительно приближался к нему, но Чуя отходит, словно зверь в клетке. Он впервые, впервые ответил ему. Аку, наверное гордился бы. Но легче от этого не стало — наоборот, тело затрясло с новой силой. Чуя уже поглядывал на лестницу в комнату, где лежала спортивная сумка, а там — успокоительное. Сейчас бы не помешало. Ему казалось, что сердце остановиться на месте — настолько устрашающим был вид Верлена и ситуация. Чуя мысленно прощался с друзьями и писал им предсмертные записки. Он представлял свою могилу и надеялся, что выберут красивое фото. Он знал, что эта ночь могла стать его последней. И он не хотел. Пока Верлен резкими шагами обходил стол и шел прямо к нему, Чуя не терял время. Он обдумал план за те пять секунд, что у него были. Первое что попадается под руку — стакан, что ранее сжимал Верлен. Чуя удивился, что он все еще цел, а его осколки не в его голове. Ну, значит очередь Верлена. Чуя мысленно досчитал до трех и решая, что терять нечего, как только Поль приблизился, крича что-то, что Чуя и не слышал — в ушах все еще звенело. Чуя схватил стакан и достаточно сильно, чтобы вырубить разбил стакан об голову отца. Тот резко ослаб и повалился на пол, наверняка больно ударившись головой об пол. Чуя с ужасом смотрел на эту картину. Язык онемел, а ноги стали ватными. Руки неугомонно тряслись. Он почти отключился, но одумался и поняв, что времени терять нельзя, спохватился и прихрамывая, насколько можно было быстро, захватив с собой коробку — подарок ребят, поднялся к себе в комнату. Здесь оставаться точно нельзя было. Он собирал вещи в треморе, по пути закинувшись пару таблетками успокоительных. Он кинулся к шкафу и открыл спортивную сумку. Руки дрожали так, что молния не поддавалась. Он закинул в неё всё, что попалось: одежда, только та, что нравилась ему, телефон, зарядка, духи, памятная коробка, колонка, наушники, паспорт, документы, деньги и прочее. Сегодня. Он быстро спустился вниз, нашел кошелек отца и взял оттуда пару внушительных купюр. Он ушел через окно, где камер не было.