Глава 21. Надлом

Что-то надломилось после той фотосессии. Почти неуловимая трещина между ними, расширяющаяся с каждым днем. Мануэль не мог определить точный момент перемены. Внешне все оставалось прежним: утренние поцелуи, объятия на ночь. Но теперь каждое прикосновение Дэниела несло в себе холодную выверенность механизма. — Поразительно, — выдохнул он однажды, когда Мануэль, после особенно яркого импровизационного соло, отбросил гитару и рухнул на колени, задыхаясь. — Что именно? — спросил Мануэль, все еще купаясь в музыкальной эйфории. — Как ты полностью отдаешься музыке, — Дэниел шагнул ближе, протягивая руку. — Она буквально выворачивает тебя наизнанку. А после… — его пальцы скользнули по влажной щеке Мануэля, — ты словно собираешься заново. Но что-то всегда остается там, — он кивнул на гитару. — Частица твоей души. Внутри Мануэля разлилось тепло гордости. Дэниел понимал его, видел то, чего не замечали другие. Даже Сэм с их близнецовой связью никогда не мог облечь в слова этот момент, когда музыка вытягивает из тебя все, оставляя опустошенным и переполненным. — Да, — прошептал он, подаваясь навстречу прикосновению. — Именно так… Но что-то во взгляде Дэниела заставило его замереть. По позвоночнику пробежал озноб. Было странно осознавать, что кто-то читает твою душу настолько глубоко, что может предсказать каждое ее движение. Постепенно исчезла особая нежность. Спонтанные объятия, мимолетные поцелуи в макушку, когда он склонялся над инструментом. Их взаимодействия теперь следовали строгому сценарию. Взгляд Дэниела изменился. Раньше в нем горело желание, а теперь мелькало что-то препарирующее и изучающее. Особенно в моменты, когда Мануэля захлестывали эмоции. Тогда глаза Дэниела сужались, впитывая каждую деталь. Однажды вечером после изнурительной сессии в студии Мануэль не выдержал: — Все еще наказываешь меня за тот поцелуй? На съемке? — О чем ты? — спросил Дэниел, не отрываясь от микшера. — Я давно забыл эту историю. — Неужели? — фыркнул Мануэль, скрещивая руки. — А по тебе не скажешь. После той фотосессии ты смотришь на меня как на… — На кого? — Дэниел наконец обернулся, вздернув бровь. — Как на лабораторную крысу, — выплюнул Мануэль. — Не очень похоже на «давно забыл». Дэниел отложил наушники и полностью развернулся. — Да, я разозлился тогда, — признал он спокойно. — Но это было мимолетно. Я знаю, что ты не интересуешься девушками. С чего бы мне ревновать к реквизиту? Мануэль открыл рот и закрыл, сбитый с толку такой рациональностью. — К тому же, — продолжил Дэниел с едва заметной улыбкой, — скоро у тебя будут тысячи фанатов. Все они захотят отхватить кусочек тебя. Глупо устраивать сцены из-за каждого. — Тогда что с тобой происходит? — спросил Мануэль уже без прежнего запала. Во взгляде Дэниела промелькнула тень глубокого чувства, быстро скрытая за маской легкого удивления. — Мы работаем над альбомом, — произнес он, выпрямляясь. — Альбомом, который сделает тебя звездой. — Раньше мы были не только работой, — огрызнулся Мануэль. — Или у меня галлюцинации? Дэниел медленно приблизился. В его движениях ощущалась расчетливая осторожность, от которой Мануэль напрягся. — Я люблю тебя, — произнес он почти шепотом. — Просто сейчас нам нужно сосредоточиться на музыке. Мне нужно, чтобы ты вкладывал в нее всего себя. Каждую эмоцию и мысль. — Странный способ показывать любовь, — съязвил Мануэль, но в его голосе уже не было прежней резкости. На лице Дэниела отразилось что-то похожее на сожаление. Мануэлю показалось, что на мгновение завеса приоткрылась, и он увидел настоящего Дэниела, изможденного и придавленного чем-то тяжелым. Но видение исчезло так быстро, что он усомнился: не померещилось ли? — Я отдаю все силы нашему альбому, — он провел большим пальцем по скуле Мануэля. — И это выматывает сильнее, чем я думал. Его слова звучали так честно, что Мануэль ощутил укол вины. Как он мог сомневаться? Дэниел жертвовал всем ради него и их общего будущего, а он ведет себя как избалованный ребенок. Ночью Мануэль лежал без сна, глядя в потолок. В голове вертелись обрывки мыслей, складываясь в странную мозаику. Что-то менялось в их отношениях, как меняется освещение в комнате с приближением грозы. Все вроде то же самое, но оттенки другие, тени глубже, и воздух сгущается. Он повернул голову, наблюдая за спящим Дэниелом: безупречные линии в лунном свете, совершенство форм. Но что-то пряталось за этой красотой, какая-то тьма, которую Мануэль раньше не замечал или не хотел замечать. —Ты — моя муза, — часто повторял ему Дэниел. Раньше это звучало как признание в любви. Теперь Мануэль вдруг понял: муза — не человек. Муза — инструмент. Источник вдохновения. Вещь. Он вспомнил первые дни их встречи. Тогда Дэниел смотрел на него с восхищением, впитывая каждое слово. Теперь же его взгляд стал оценивающим, как у ювелира, рассматривающего драгоценный камень. Камень, который нужно было огранить, отсечь лишнее, придать форму и сделать совершенным. «А что, если я не хочу, чтобы меня огранили?» — мысль вспыхнула внезапно, заставив Мануэля вздрогнуть. Он тут же отогнал ее. Глупости. Дэниел любит его. Просто у них сейчас сложный период. Альбом. Давление. Все изменится, когда работа будет закончена. Они снова будут счастливы. Должны быть счастливы. С этой мыслью он наконец провалился в тревожный сон.

***

В постели тоже все изменилось. Дэниел по-прежнему умел доводить его до исступления, балансируя между болью и экстазом. Но теперь в его движениях сквозила отстраненная методичность экспериментатора. Его пальцы замирали на коже, прежде чем впиться глубже, прощупывая границы допустимого. Той ночью Дэниел был особенно молчалив. Он расставлял по периметру спальни высокие черные свечи. — Разденься и жди меня, — бросил он, зажигая последнюю. Мануэль повиновался, ощущая знакомую смесь страха и возбуждения. Одежда падала к ногам, а с ней — остатки самоконтроля. Дэниел подошел, в его руке поблескивал охотничий нож с костяной рукоятью. В глазах плясали отражения пламени. — На колени, — его голос звучал хрипло, на шее пульсировала вена. Мануэль опустился на холодный пол. Лезвие коснулось шеи и скользнуло вниз, оставляя тонкую алую полоску. Пока еще не рану, но предупреждение. Нож сменился тугим кожаным ошейником с металлическими шипами, впивающимися при малейшем движении. Дэниел защелкнул замок, пропустил цепь через кольцо и притянул к себе. — У меня кое-что новенькое, — прошептал он, извлекая знакомый пакетик с белым порошком. — Сильнее того, что ты пробовал раньше. Мануэль кивнул, и зрачки расширились в предвкушении. Их эксперименты с наркотиками добавляли остроты и возносили на новую высоту. Это стало своеобразным ритуалом, таинством их личной религии. — То же самое, но покрепче? — спросил он, и пульс участился от одной мысли. Дэниел высыпал порошок на зеркальную поверхность ночного столика и аккуратно разделил на дорожки. — Из новой партии. Чистейший, из первых рук, — он улыбнулся, проводя пальцем по краю зеркала. — Для тебя только лучшее. Никакой уличной дряни. Мануэль помедлил, но когда Дэниел потянул цепь, инстинктивно подался вперед и втянул белую дорожку. Порошок прожег носоглотку огнем, стекая горечью по задней стенке горла. В глазах вспыхнули белые искры, и сердце загрохотало в груди, как барабаны на концерте. — Сегодня зайдем дальше, — прошептал Дэниел, медленно затягивая цепь, пока дыхание Мануэля не стало прерывистым. — Но я всегда держу тебя, малыш. Его рука скользнула по волосам Мануэля и нежно оттянула голову назад. На долю секунды Дэниел стал прежним: любящим и внимательным. Но взгляд уже менялся, затуманиваясь чем-то темным и ненасытным. Боль сливалась с наркотическим экстазом, создавая реальность, где существовал только Дэниел, его руки, зубы и прикосновения. Лезвие ножа оставляло тонкие порезы на груди, как если бы кто-то писал нотный стан прямо на его коже. Губы Дэниела слизывали капли крови, рубиновые ноты на бледном полотне. Ошейник то затягивался, то ослабевал, позволяя глотнуть спасительного воздуха: крещендо и диминуэндо их плотской симфонии. После Мануэль лежал распластанный, с запекшейся кровью на груди и дрожью во всем теле. Он потянулся к Дэниелу, ища привычного успокаивающего тепла. Но тот встал, вытер пот со лба и окинул его отстраненным взглядом: — Отдохни. Завтра запишем гитарное соло, — и вышел, закрыв за собой дверь. Мануэль остался один, пытаясь сфокусировать плывущий взгляд на потолке. Капли крови из ранок медленно впитывались в простыню. Наркотик гулял в венах, но эйфория уступала место пустоте, в которой впервые шевельнулось неприятное осознание. Не в сексе, не в их играх — там все было идеально, именно так, как он жаждал. А в том, что после Дэниел просто… уходил. Как дирижер, покидающий сцену после исполнения сложной симфонии. Работа сделана, зачем задерживаться?

***

Комплименты теперь звучали строго по графику как вознаграждение за удачную запись или особо эмоциональное исполнение. Никаких больше спонтанных «ты невероятный» или «схожу с ума от твоей улыбки». Только четкое «отлично справился» или «именно то, что нужно». Поощрения дрессировщика, а не признания влюбленного. Порой Дэниел застывал, разглядывая его с нечитаемым выражением, будто просчитывал какие-то варианты. В такие моменты его взгляд становился почти клиническим. Мануэль не замечал, как удовлетворенно вспыхивали глаза Дэниела, когда его пальцы начинали дрожать, не попадая по струнам после очередной изматывающей ночи. — Ты мой лучший проект, — шептал иногда Дэниел, обводя пальцем контур его губ, и от этих слов по спине пробегала ледяная волна. Но Мануэль гнал прочь тревожные мысли. Ему казалось, что стоит стать еще послушнее, еще преданнее, и все вернется. Как будто он пытался заполнить трещину песком, который высыпался с каждым движением. Поначалу работа над альбомом несла его на волне эйфории — от близости с Дэниелом, от самой музыки. Ради одного «идеально, малыш» он готов был не спать сутками. Но недели утекали, и восторг медленно выцветал, оставляя после себя изнеможение и странную пустоту. Постепенно даже музыка перестала приносить радость. Раньше он мог раствориться в игре, забыть о времени и пространстве. Теперь каждый аккорд давался с трудом. Дэниел требовал больше страсти и больше эмоций, но внутри Мануэля что-то увядало. Порошок стал частью их рутины перед каждой важной записью, перед каждым эмоциональным соло. «Для вдохновения», — говорил Дэниел, отмеряя дозу. «Для глубины», — шептал он, целуя его веки. И музыка действительно звучала иначе: пронзительнее и надрывнее, словно вырывалась прямо из его нутра. Однажды, прослушивая черновую запись, Дэниел буквально светился: — Слышишь? Слышишь эту страсть в соло? Это гениально! Мануэль смотрел на свои дрожащие руки: — Я не уверен, что смогу повторить это вживую. — Сможешь, — Дэниел сжал его плечо, впиваясь пальцами до боли. — Я об этом позабочусь. В тот же вечер, снова зависнув в студии до глубокой ночи, Мануэль почувствовал, как немеют пальцы от бесконечных прогонов. — Дэн, — голос охрип от усталости, — может, сделаем перерыв? Я уже струн не чувствую. Дэниел оторвался от пульта, нахмурившись: — Перерыв? У нас дедлайн горит. Какой, к черту, отдых? Он выглядел изможденным: глубокие тени под глазами, запавшие щеки. Альбом пожирал их обоих, но Дэниел, казалось, упивался этим. — Я понимаю, но… — Мануэль запнулся, подбирая слова, ковыряя мозоль на пальце до крови. — Качество уже плывет. Я не могу сосредоточиться. Дэниел с шумом выдохнул, массируя виски: — Ладно, десять минут. Ни секундой больше, — он приблизился к Мануэлю и мягко обхватил его лицо ладонями. — Ты же понимаешь, насколько это важно? Его прикосновения были теплыми, почти как раньше, в той, другой жизни. Мануэль кивнул, чувствуя, как от этих рук по телу разливается знакомая нежность. Ночью, ворочаясь без сна, он достал телефон. Десятки непрочитанных сообщений от Сэма, мамы и друзей. До боли хотелось ответить, выплеснуть все, что накипело. Он открыл переписку с братом, но пальцы зависли над клавиатурой, не находя нужных слов. — Не спится? — голос Дэниела заставил его вздрогнуть. — Да нет, просто… — Мануэль торопливо сунул телефон под подушку. — Мысли всякие. Дэниел притянул его к себе, зарываясь носом в спутанные волосы: — Выброси из головы. Думай только о музыке, малыш. Обо мне. Об этом, — его рука скользнула по телу Мануэля, вызывая знакомый трепет. Мануэль подался навстречу, но впервые ощутил не только желание. Внутри разрасталась пустота. Будто тело двигалось на автопилоте, а сознание парило где-то вдалеке, наблюдая за происходящим со стороны.

***

Дни сливались в бесконечный творческий марафон. Журнал вышел неделю назад. Дэниел принес экземпляр с таинственной улыбкой, наслаждаясь нетерпением Мануэля, который вырвал глянцевые страницы из его рук и замер, разглядывая собственное лицо на обложке. — Твою мать… Это правда я? С фотографии смотрел юноша с почти инфернальной харизмой: пронзительные зеленые глаза, дерзкая ухмылка. Мануэль никогда не видел себя таким сексуальным и уверенным. — Не узнаешь себя? — Дэниел обвил его руками за талию, притягивая к себе. — А для меня ты всегда был таким. С первой секунды. Телефон зазвонил впервые через час после выхода журнала. Затем еще и еще. К концу недели список предложений выглядел впечатляюще: интервью, фотосессии и даже приглашение на небольшой телеканал. — Видишь? — Дэниел откупорил шампанское и разлил его по бокалам. — Они все хотят тебя. Все жаждут кусочек Мануэля Шиффера. Мануэль жадно выпил, и пузырьки защекотали небо. Странное чувство. После стольких лет надежд и стремлений вдруг наконец оказаться востребованным. — Что будем делать со всеми предложениями? Дэниел задумчиво покачал бокал: — Полагаю, наш ответ всем — решительное «нет». — Что? — Мануэль поперхнулся. — Но… зачем тогда весь этот шум? Журнал? — Малыш, — ласково улыбнулся Дэниел, будто объясняя очевидное ребенку. — Мы не создаем очередную попсовую сенсацию. Мы пишем историю, — он долил шампанского в опустевший бокал Мануэля. — Начнем с альбома. Закончим его, и тогда… тогда выйдем в свет. Эффектно, мощно, сразив всех наповал. Мануэль кивнул, пытаясь осмыслить стратегию. Да, это имело смысл, не размениваться на мелочи. Сначала создать нечто выдающееся, а потом явить его миру. — Пока их интерес не удовлетворен, — продолжал Дэниел, — мы контролируем ситуацию. Понимаешь? Упиваясь успехом, он развесил самые провокационные снимки по студии. Теперь собственное лицо преследовало Мануэля повсюду. Соблазнительное и дерзкое, но такое чужое. — Ты звезда, — шептал Дэниел, обводя пальцем его фотографию. — Скоро весь мир будет у твоих ног. Но Мануэль чувствовал себя бесконечно далеким от образа на обложке. Нормальный сон и еда стали воспоминанием. Тело ныло, а в голове клубился ядовитый туман: адская смесь недосыпа и «топлива для вдохновения», как называл эту дрянь Дэниел. Поначалу порошок творил чудеса, помогая выдерживать безумный ритм. Но эффект становился все слабее, а доза — все больше.

***

Однажды утром, жадно глотая воду из-под крана, Мануэль услышал телефонный звонок. Дэниел был в душе, и шум воды заглушал все вокруг. Выйдя из ванной, он увидел на экране имя Сэма. Мануэль застыл и испуганно оглянулся на дверь. Палец потянулся к зеленой кнопке. Еще мгновение — и он сорвался бы и рассказал все. Но вдруг вошел Дэниел, обернутый полотенцем вокруг бедер, с влажными волосами, прилипшими ко лбу. — Кто звонит? — напряженно спросил он. — Сэм, — выдавил Мануэль. Дэниел медленно подошел и взял телефон из его руки. Звонок прекратился. — И что ты собирался ему сказать? — Просто… поболтать, — Мануэль пожал плечами, избегая его взгляда. — Мы сто лет не разговаривали. — Ману, — Дэниел терпеливо вздохнул, — ты же понимаешь, что это выбьет тебя из колеи? Нам нужен определенный настрой для альбома. То, что мы создаем — это чистая эмоция, неразбавленная, — он приблизился и обнял Мануэля, затем погладил его по щеке. — А вдруг он начнет грузить тебя своими футбольными матчами или, еще хуже, уговорит куда-то пойти? И что тогда? Весь день насмарку. — Что за чушь? — возразил Мануэль, внутри поднималась редкая для последних недель волна сопротивления. — Это не испортит настрой. Взгляд Дэниела потемнел, а пальцы на лице Мануэля напряглись. — А если он снова заставит тебя задрать футболку? — его голос стал тише, почти шепот. — То, что он увидит на этот раз, ему точно не понравится. Мануэль опустил глаза и неосознанно коснулся груди. Перед внутренним взором мелькнула картина: Сэм, его зеркальное лицо, искаженное гневом и отвращением. Он покачал головой. Дэниел, как всегда, прав. — Я знаю, тебе тяжело, — голос Дэниела смягчился, он поцеловал Мануэля в висок. — Но мы почти у цели. Еще немного — и альбом будет готов. Тогда все изменится, обещаю. Мануэль кивнул, утыкаясь лицом в его плечо. Запах чистой кожи и сандалового геля для душа окутывал его, создавая иллюзию защищенности и любви. Он не заметил, как телефон в руке Дэниела погас, а затем включился в беззвучном режиме.

***

Иногда, в редкие моменты просветления, Мануэль осознавал, что происходит, как человек, на мгновение очнувшийся посреди кошмарного сна, только чтобы снова погрузиться в него. Он видел, как стены вокруг него сужаются, как все выходы перекрываются один за другим, как Дэниел аккуратно отсекает любые связи с внешним миром. Замечал, как меняется его собственное тело: теряет вес, покрывается отметинами их «любви», как дрожат руки даже в моменты покоя. Но эти проблески быстро гасли в тумане изнеможения, желания, наркотического опьянения и странной апатии, все глубже затягивающей его. Как-то утром он еле доплелся до ванной. Шея и спина ныли от неудобной позы: опять вырубился на студийном диване. Потянувшись за щеткой, Мануэль застыл перед зеркалом. Зеленые глаза, раньше яркие, потухли. Взгляд потерянный, как у бродячего пса. Роскошные некогда волосы свисали безжизненными прядями. На шее и плечах багровели свежие синяки и ссадины — следы очередной страстной ночи. Мануэль горько усмехнулся. Куда исчез тот парень, который месяц назад сиял на обложке? Тот, с дерзкой ухмылкой и огнем во взгляде? Словно два разных человека смотрели друг на друга из разных измерений: один настоящий, а другой выдуманный. Он потер руками лицо, чувствуя, как усталость впиталась в каждую клетку. Накатила дикая тоска по прошлому. По времени, когда музыка и Дэниел дарили только радость. Когда он мог свободно общаться с близкими. Когда он был… счастлив. — Мануэль? — стук в дверь заставил его подпрыгнуть. — Ты там уснул? У меня гениальная идея для новой песни. — Да-да, — отозвался он, стараясь звучать бодро. — Уже иду. — Пошевеливайся, — в голосе Дэниела прорезались командные нотки. — Работы невпроворот. Мануэль глубоко вдохнул, собираясь с духом. Работа. От этого слова теперь выворачивало. — Сейчас, — прошептал он, бросив последний взгляд на изможденное отражение незнакомца с его лицом. С каждым днем становилось только хуже. Дэниел превратился в одержимого. Он неустанно корпел над альбомом, заставляя Мануэля бесконечно переписывать партии. Порошок стал необходимостью: без него руки тряслись так, что невозможно было играть. Музыка, некогда поющая в его душе, превратилась в требовательного демона, высасывающего жизненные силы. — Нет, черт возьми, — Дэниел в сотый раз оборвал запись. — Это не то. Ты можешь лучше, я знаю. Давай заново. Мануэль стиснул зубы, но промолчал и снова взялся за гитару. Пальцы горели огнем, в висках пульсировала боль, но он продолжал играть, опасаясь очередной вспышки гнева. Ночь за ночью его будили яростные звуки пианино. Дэниел сидел за инструментом и терзал клавиши с какой-то исступленной злобой. — Какого черта? — пробормотал Мануэль, щурясь от яркого света. — Работаю, — бросил Дэниел, не отрываясь от инструмента. — И тебе пора. Альбом сам себя не запишет. Мануэль покосился на часы — три ночи. Внутренности скрутило от усталости и страха перед новым изматывающим сеансом. Но он поднялся, давя зевок и игнорируя боль в висках. Даже секс с Дэниелом теперь вызывал лишь истощение и боль. То, что раньше заводило до дрожи, превратилось в изнуряющий марафон. Дэниел словно искал его предел. Каждый раз чуть дальше, чуть грубее, методично повышая градус. Мануэль все еще хотел его, до одури, до искр перед глазами. Но что-то надломилось между ними, и исчезла та близость, что делала даже самые жесткие ласки особенными. Раньше он отдавался без остатка. Раствориться в его объятиях, позволить делать что угодно было естественно, потому что каждым прикосновением Дэниел говорил «я люблю тебя». Теперь Мануэлю впервые стало стыдно за собственную страсть, за готовность на все, и он все чаще ощущал пустоту после. Дэниел выжимал его досуха и оставлял — оболочку, не способную даже встать с постели. Инструмент, который перестает быть нужным, когда мелодия отзвучала. Однажды вечером, когда Дэниел потянулся к нему с привычной настойчивостью, Мануэль инстинктивно отпрянул: — Не сегодня. Я еле живой. Все тело ломит. Дэниел замер, и на его лице промелькнула обида, быстро сменившаяся раздражением: — Ты постоянно жалуешься в последнее время. Что с тобой происходит? Мануэль помолчал, теребя край одеяла: — Просто… мы делаем это слишком часто. Я не железный… — Слишком часто? — Дэниел вскинул бровь. — Раньше тебя это не смущало. В его голосе сквозил откровенный упрек. Мануэль почувствовал, как щеки заливает стыдом. — Просто дай мне передышку, — пробормотал он. — Восстановиться. Дэниел пронзил его долгим оценивающим взглядом: — Ладно. Как скажешь. Он вышел, оставив Мануэля наедине с противоречивыми чувствами облегчения и вины.

***

Тоска по дому грызла все сильнее. Однажды, валяясь на диване и бессмысленно разглядывая потолок, он не выдержал: — Я скучаю по своим. По Сэму и родителям. По ребятам. Дэниел оторвался от ноутбука: — У тебя есть работа, Мануэль. Есть музыка. Сконцентрируйся на главном. Его голос звучал почти ласково, но в нем сквозил холод. Мануэль приподнялся на локте: — Просто… — он запнулся. — Сэм написал про экзамены. Я завалил, похоже. — И что с того? — Дэниел пожал плечами. — Ты же не планируешь идти в университет? — Нет, — он мотнул головой, и волосы упали на лицо. — Просто странно. Вся эта прошлая жизнь… как сон какой-то. Дэниел опустился рядом и опустил тяжелую ладонь на колено Мануэля. От этого простого жеста сразу стало теплей. — Послушай, — голос Дэниела смягчился, и в нем появились те бархатные нотки, которые сводили с ума. — Я понимаю, тебе нелегко. Но не позволяй сентиментальности мешать. Мануэль кивнул, но тоска не отпускала. Воспоминания преследовали: Сэм, который всегда был рядом, даже не понимая его музыку, плечом к плечу против всего мира. Мама, колдующая над его любимой паэльей в тяжелые дни. Ее пальцы порхают над сковородой, а от улыбки разбегаются лучики морщинок. Ребята, с которыми они хохотали до колик, пока соседи не начинали колотить в стену... — Может, возьмем выходной? — он старался, чтобы голос звучал ровно, но в нем все равно проскользнула умоляющая нотка. — Один день. Просто побродить по городу… — Выходной? — Дэниел резко выпрямился, и глаза сверкнули льдом. — Ты понимаешь, что мы не можем себе этого позволить? Расслабишься на минуту — и тебя сожрут. Этого хочешь? Сердце Мануэля сжалось. Дэниел был прав, но что-то внутри отчаянно молило о передышке, о глотке свежего воздуха и простых человеческих радостях.

***

Когда Дэниел наконец разрешил сходить на репетицию, Мануэль ощутил прилив дикой радости, не наркотической, а настоящей, как в детстве. Целый день вдали от студии, в компании друзей! Он даже начал напевать, собираясь, и Дэниел снисходительно усмехнулся: — Давно не видел тебя таким оживленным. Может, мне стоит почаще тебя отпускать? Мануэль пропустил сарказм мимо ушей, упиваясь предвкушением. Но стоило переступить порог репетиционной, как его захлестнула тревога. Воздух здесь пах иначе: дешевым пивом, сигаретами и свободой. Звуки резали слух, слишком громкие и хаотичные. Сара первой заметила его и замерла с басом в руках: — Ману? Господи, это правда ты? Джейк вылетел из-за барабанной установки, но застыл в нескольких шагах, разглядывая его с неприкрытым ужасом: — Чувак, ты выглядишь как ходячий труп. Что с тобой случилось? — Я в норме, — голос звучал неестественно высоко. — Просто много работы. Альбом и все такое. Никто не поверил, он видел это по их лицам. В глазах Сары заблестели слезы, Джейк потерял свою вечную ухмылку. — Ну что, — Мануэль прокашлялся, избегая их взглядов, — поиграем? Или так и будем стоять, как на поминках? Есть пара новых песен. Убойных. Он взял гитару, но пальцы ходили ходуном, его буквально выламывало изнутри. Холодный пот стекал по вискам, а внутренности скручивало узлом. Дэниел утром предлагал ему «успокоительное», но Мануэль впервые воспротивился: хотел прийти на репетицию чистым. Теперь тело мстило ему за эту попытку независимости. Он не мог толком зажать даже простейший аккорд. После третьей фальшивой попытки Джейк не сдержался: — Принцесса, что за новый стиль? Вибрато на всех струнах одновременно? Мануэль напрягся, и челюсти свело от ярости и боли: — Не лезь, куда не просят. Сара осторожно присела рядом: — Ману, мы же беспокоимся о тебе. Ты исчез, не отвечаешь на звонки. А теперь приходишь… такой. — Такой — это какой? — огрызнулся Мануэль, вытирая пот со лба. — Мы же видим, что с тобой творится, — ее голос дрожал, а глаза впивались в его зрачки. — Это… ломка? Слово полоснуло бритвой. Ломка. Нет, этот термин не мог относиться к нему. Он просто… вдохновлялся. Использовал средства для творческого прорыва. Он не мог быть как те жалкие наркоманы, которых они видели в подворотнях. Он был музыкантом, художником, творцом. — Вы нихрена не понимаете, — пробормотал Мануэль, машинально поглаживая гриф гитары и пытаясь унять дрожь в пальцах. — Дэн… — Да твой Дэн тебя в могилу загонит! — Джейк грохнул палочками об пол, и звук болезненно отдался в висках Мануэля. Ярость вскипела внутри, затопив сознание алым: — Он сделал для группы больше, чем вы оба вместе взятые! — Правда?! — Сара почти кричала. — Тогда какого черта ты не можешь сыграть даже простейший рифф? Она подошла вплотную и взяла в свои руки его ледяные дрожащие пальцы. Прикосновение обжигало. — Посмотри на себя, — прошептала она. — Это не ты, Ману. Что он с тобой делает? Мануэль вскочил, сжимая кулаки: — Раз вам так противно меня видеть, давайте разбежимся. Сара и Джейк переглянулись с болью в глазах. — Может, так будет лучше, — тихо выдавил Джейк. — Мы хотели славы, но не такой ценой. Мануэль застыл, до хруста стиснув гриф. Дрожь усиливалась, тело покрылось липким потом. Волна тошноты подступила к горлу. — Я… — начал он и осекся. Сара шагнула к нему: — Ману, господи. Мы же семья. Позволь нам помочь. Она положила ладонь на его плечо. Такой легкий и обычный жест, полный заботы, что на секунду он почти сдался. Почти прильнул к ее руке, почти позволил себе рухнуть в спасательную сеть дружбы. Но потом в голове всплыл образ Дэниела, напряженные пальцы на клавишах и шепот: «Ты мой лучший проект». Мануэль попятился, чувствуя, как рушится мир вокруг. — Не могу, — прохрипел он. — Мне пора. Рванув к выходу, он услышал, как Джейк кричит вслед: — Стой, придурок! Да стой же ты! Мануэль вылетел на улицу, привалился к стене, глотая слезы, и трясущимися пальцами достал телефон. — Дэн? — он не смог сдержать всхлип. — Забери меня отсюда. Он уставился на дверь студии, потом опустил взгляд на гитару и медленно побрел прочь, проваливаясь в черную пустоту одиночества. Дэниел приехал через пятнадцать минут — целую вечность спустя. Плавно затормозил у тротуара и вышел из машины. Его силуэт расплывался перед глазами Мануэля. — Ну что ты, малыш, — он присел рядом, обнимая за плечи. — Поехали домой. Он помог Мануэлю встать и практически внес в салон. От знакомого запаха стало чуть легче, но тело продолжало бунтовать. Дэниел выслушал его сбивчивый рассказ, не перебивая. Только когда Мануэль замолчал, он мягко погладил его по волосам: — О, малыш… Но, может, это знак? Они держат тебя на мелководье, а ты создан для глубины. Мануэль кивнул, чувствуя, как рвется последняя ниточка, связывающая его с прежней жизнью. — Они не понимают, что мы делаем, — прошептал он. — Не понимают нас. Дэниел молча кивнул и достал из кармана маленький пакетик: — Вот, это поможет. Мануэль взял пакетик дрожащими пальцами. Внутри что-то кричало, сопротивлялось и умоляло остановиться. Но этот голос становился все тише, растворяясь в шуме крови. Он смотрел на огни вечернего Бристоля, такого близкого и бесконечно далекого, и впервые за эти дни позволил слезам течь, не пытаясь их сдержать. Дэниел наблюдал за ним с тем особым выражением, которое появлялось все чаще: смесь нежности, восхищения и холодного научного интереса. — Ты совершенен, — прошептал он и ласково убрал волосы с его мокрого лица, как художник, наносящий последние штрихи на полотно.