выпуск XVI. смерть Люцифера

      

остался один день

      — когда человек переступает незримую черту, отделяющую его от тьмы гниющего внутри него сердца? когда же человек теряет возможность видеть лучики света, пробивающиеся через завесы тяжелого небесного полотна? когда он делает этот последний шаг, после которого его ноги подкашиваются от бессилия, а колени ударяются об острые камни, рассекая кожу? когда человек испускает дух и сдается? когда молитва стихает, заменяясь гробовой тишиной?       когда ты, Люцифер, совершил свой выбор? когда ты решил, что ничто не сможет тебя спасти? и почему я не был свидетелем этого? я понял, что любовь не терпит обиды. я понял, что она не может победить смерть. любовь учит нас примиряться с тем, что человек выбирает для себя. она может жить внутри нас, даже если мы совершаем вещи, которые ей противоречат. ты научил меня этому, но жесток и ужасен был этот урок. почему ты научил меня любить?       если бы тогда я, маленький и напуганный, не смог вытащить тебя из-под льда и холодной воды, пытающейся унести твое покорное тело, и ты бы погиб, когда тебе было одиннадцать лет, я не успел бы познать всех страданий, которые свалились на мои плечи, но тогда бы я не познал любовь. если бы тем жарким летом я, четырнадцатилетний и глупый, понял все твои намеки и прочитал на дне твоих глаз ответы на возникшие вопросы, я бы не успел познать всех страданий, но и не познал бы любовь. если бы я проявил смекалку и нашел бы девушку на выпускной, то ты бы не признался в своих чувствах. если бы я уехал, как и планировал, я бы не познал твоей любви. если бы шальная пуля, запущенная в воздух для устрашения толпы, все-таки, попала бы в мою спину (не знаю, каким образом), я бы не познал твоей любви.       весь этот путь, устланный слезами и ноющей болью, был нужен, чтобы понять это чувство, растущее внутри меня. примириться с ним и отдаться ему, даже если оно не сулит ничего, кроме черной слизи моих кошмаров. и я принимаю правила этой игры — со всей покорностью, мне не свойственной, со всем рвением и ответственностью... но ради чего? зачем весь этот путь, если в конце меня ждет лишь тьма и пустота, распространяющаяся по всей земле? что еще я должен услышать в твоем голосе, который каждый чертов день проникает в мои мысли? что еще я должен увидеть в людях, которые так и не заменили мне тебя? дай ответ, мой мучитель, прошу. я знаю, ты слышишь меня и ждешь на другом берегу. я верю в возможность даже спустя двадцать лет...

______________________

      после того, как он высказался и отпустил меня, я не стал покидать его, пусть и мои силы были на исходе. каждый раз, спускаясь в ад моего страдания, я припадал к его ногам, надеясь, что он сжалится над моей любовью к нему, положит свою ладонь на опущенную голову и подарит поцелуй обещания этим молящимся губам: сказал бы он, что всё изменится, что наступит утро, возвеличивающее начало нового дня, который принесет лишь освобождение, тающее в своей неге... пусть развеет черные тучи над моей головой простым обещанием. пусть скажет, что всё будет в порядке с ним и со мной.       я хотел услышать, что мои старания принесут хоть какой-то результат... но вместо этого он молчал, холодным равнодушным взглядом скользя по моему лицу. я больше не мог к нему прикоснуться — он отдергивал руки, прятал их, уворачивался и закрывался. и я, как послушный раб, принимал этот удар, обжигающий меня огромной гематомой, которая разрасталась на груди. бордово-фиолетовые пятна растекались по моей коже после каждой попытки показать мне, что я бессилен.       он больше не говорил мне ничего, он молчал, сомкнув свои бледные губы. и каждый раз, когда я прислонялся спиной к стене, отделяющей нас друг от друга, я мог слышать лишь жаркую молитву, вырывающуюся из него: он молил о прощении, истово и рьяно, с обидой и тоской. обращался к своим божествам, пока его покорный слуга с болью в сердце вслушивался в ломающуюся речь запутавшегося человека.       квартира Оззи превратилась в тюрьму, которая взывала к моей боли, аккуратным движением мысли выводя её наружу. и когда я нехотя поднимался по лестнице, вслушиваясь в слабеющий стук моей ходьбы, я был полон сомнений и страхов: для чего это всё, если я не могу повлиять ровно ни на что? чувство вины пожирало меня. но за что я обрушивался на себя? за то, что был слеп и не заметил очевидных вещей. за то, что слишком поздно осознал всю любовь к нему. за то, что подверг его мучениям. за то, что не смог его удержать и отвратить от беды. за то, что в ту ночь не помчался за ним, не обхватил его руку и не закрыл своим телом. за то, что позволил ему сдаться и сдался в конечном итоге сам.       при этом в моей голове крутились его слова: "ты знаешь, что ты бессилен?" — я знаю! я знаю это! я знаю всё об этом, я чувствую это кончиками своих пальцев! я чувствую, но ничего не могу поделать с тем, что это осознание лишь разжигает огонь внутри меня, заставляя обрушиться на самого себя с копьями праведного гнева! черт, как же это осознание убивает мой разум! самое простое, что я мог сделать, это обвинить его во всем, что произошло с нами, или же выверенными движениями сокрушаться на себя самого.       но я не мог позволить себе запятнать его память, ту любовь, что живет во мне, я бы не позволил уничтожить этот призрачный образ, золотой дымкой предстающий перед моими глазами. пусть я буду виноват во всем. пусть эта вина сделает из меня монстра. но хотя бы в моей памяти, в моем сознании с его светлой головы не упадет ни один волосок, не опустится он на колени, пачкая их в грязи и крови. позвольте мне, дайте мне шанс сохранить то, что греет мне душу, а после одним ударом рассекает её на несколько частей! я знаю, что я бессилен! я знаю, что я не смог бы предотвратить того, что произошло! но кого мне еще обвинить в этом?       — Аластор, ты слышишь? — спросил Оззи, щелкнув пальцами перед моим лицом, и я тряхнул головой. — повтори, что я тебе сейчас сказал.       — нет, лучше ты, — быстро проговорил я, потирая лоб. глаза предательски защипало от желания погрузиться в сон: я проспал лишь пару часов из-за того, что полночи сторожил Люцифера.       — приятель, тебе нужно отдохнуть, — рука приземлилась на мое предплечье, и беспокойные глаза взглянули на меня с щемящей жалостью. — мы хотим отправить тебя в небольшую командировку на пару недель. в тебе нуждаются там... да и к тому же ты сможешь отойти от всего, что свалилось на тебя. ты понимаешь?       — но как же..       — я обо всем позабочусь, не переживай. езжай, прошу тебя. отправляйся к Сере, она расскажет тебе обо всем, — спокойно проговорил Оззи, и на его бледном лице появилась улыбка. темные брови были изогнуты, а янтарные глаза смотрели на меня с нескрываемым волнением и добротой. я пожал его руку и вышел из кабинета, ватными ногами продвигаясь по коридору.       Сера быстро и ясно дала понять, что отказаться от поездки я не могу, если не хочу потерять свое место, и тогда ко мне закралось осознание собственной усталости. когда я в последний раз не посещал квартиру Оззи? когда я предавался неге собственного одиночества? когда я не нес незавидную службу? я не мог вспомнить. все дни и недели смешались во мне, и на мгновение показалось, что я проживаю день сурка: каждый раз понуро идти на его этаж, открывать дверь и встречать это равнодушное лицо, сопротивление и нежелание видеть меня.       мне было стыдно признаться самому себе, что возможность уехать пленила мой искалеченный разум, предвосхищая передышку. воспаленный мозг зацепился за этот шанс, за манящую руку возможного глотка свежего воздуха и временного выхода из помещений, где на меня давили даже стены. и тогда я согласился. я не мог думать полно и взвешенно, пока рядом со мной был он... я не мог не задыхаться, пока видел его лицо и пустые холодные глаза, пока где-то в неизмеримом расстоянии маячили его тонкие длинные пальцы, пока в памяти оживала его веселая улыбка...       расстаться с ним хотя бы на время, вырваться из замкнутого круга серых повторяющихся будней. дать себе право взглянуть на происходящее под другим углом — большое всегда лучше видится лишь с расстояния. натянуть цепь, удерживающую меня подле него, для того, чтобы проверить её прочность. и дать ему возможность не истязать себя необходимостью проводить со мной время, видеть, как я горю жизнью и идеей об исцелении. не вглядываться в мои ноги, которые медленно передвигаются по квартире в обычном темпе. и, может, сверкнет в тумане его мыслей осознание, что я нужен ему. и, может, перестанет он отталкивать меня, пряча свои ладони. и я, потеряв хотя бы на время его контроль надо мной, смогу обрести нечто иное и незнакомое, что подсветит мой путь и развеет тьму, которая захватывает меня обеими руками и раскручивает в воздухе.       Оззи уверил меня, что всё будет под контролем. он дал мне слово, что я могу со спокойной (как забавно) душой отправиться в свое путешествие и погрузиться в то, что сможет отвлечь меня, снять с меня груз, который заставлял мои ноги дрожать от упадка физических сил. и я доверился ему. но думал ли я о том, как устал сам Оззи? как подкашиваются его ноги? как теряет он надежду, видя своего любимого младшего брата в том состоянии, из которого он даже не пытается выползти? бледный, беспокойный и взвинченный Оззи — вот, каким я его видел в этот период времени. на людях он надевал свои привычные маски, оставался нахально-позитивным и вдохновляющим, но, оставаясь один на один со своим главным страхом, он опускал руки, теряя всякое желание притворяться.       часто я встречал его, задумчиво сложившего руки перед собой и молча смотрящего в окно, и он едва мог позволить себе вырваться из прилипчивых рассуждений, которые стягивали войска в его голове. мы были с ним в одном строю, боролись за общую цель, бок о бок, передвигались вперед к мраку ускользающей жизни. но за все это время мы так и не поговорили друг с другом о том, что каждый из нас чувствовал, с какими демонами боролся внутри себя. и, Оззи, если ты это слышишь, ты знаешь, что только я смогу понять тебя в полной мере, ощущая всю боль, которая прошла через тебя.       ты знаешь это, я уверен, и ты так же, как и я, обвиняешь себя, но ты сделал гораздо больше, чем был способен изначально. и я хочу, чтобы ты знал, что никакой вины на тебе нет. мы должны были стать монстрами, чтобы преодолеть это испытание и отыграть последние реплики нашего сценария. да, ты поступал глупо и опрометчиво, давая завладеть своими колеблющимися чувствами, но ты не мог по-другому, и я это прекрасно понимаю. я надеюсь, за эти годы ты смог простить себя.

______________________

      когда я сошел на землю Нью-Йорка, ослепленный солнечным светом, я почувствовал облегчение. не прощаясь ни с кем, я спешно собрал чемодан и отправился в путь, длившийся несколько длинных часов, которые тянулись подозрительно долго. весь полет у меня гудело в ушах, и этот противный гул проникал тонкими прутьями в мой лоб, раскалывая его на части. я пытался уснуть, но меня пугала неопределенность и сны, которые закрадывались ко мне, отвлекая внимание от моей первоначальной цели.       и вот теперь, ожидая, когда механическая лента передаст мой чемодан, я старался отвлечься с помощью глупого любования окружающей действительностью. у выхода из аэропорта меня поджидал водитель, которого заранее вызвали за счет компании Морнингстара старшего. черный автомобиль довез меня до гостиницы, в которой было слишком много растений и пресловутого стиля арт-деко, отображаемые в золоченных геометрических узорах убранства. я поднялся на этаж, где с трудом отыскал свой номер, блуждая по длинным стройным коридорам, наполненным ярким теплым светом электрических ламп. у меня было пару часов для того, чтобы отдохнуть с дороги, а после отправиться на миссию по предотвращению крупного скандала.       моя задача состояла в том, чтобы "обработать" старого журналиста, который раньше работал на Морнингстара старшего, но со временем разочаровался и покинул свое рабочее место, пустившись в свободное хаотичное плавание. когда Оззи давал мне наставления, я видел, как ему было неприятно заставлять меня, потому что, как я потом узнал, этот человек оказал большое влияние на предпоследнего сына Морнингстара старшего. и их вынужденное противостояние приводило его в уныние, поэтому он не смог найти в себе сил, чтобы поехать самостоятельно. этот факт разжигал во мне интерес к персоне, вокруг которой роилось столько слухов и загадок.       когда я приехал в его небольшой офис, заполненный сигаретным дымом и запахом сырости, меня встретил творческий хаос безумца: весь пол усыпан бумагами, стены облеплены обрезками газетных листов и фотографиями. где-то в углу стоял деревянный мольберт с пастельными набросками пейзажа, который чем-то отдаленно напоминал итальянскую природу и её красоту. на липком письменном столе стояла грязная кружка с холодным темно-коричневым кофе и пепельница, наполненная до краев.       стараясь не наступить на бумаги, я остановился в дверях и взглянул на человека, стоявшего ко мне спиной. это был седовласый высокий мужчина с широкими плечами и активной жестикуляцией. красная рубашка, поверх которой был надет черный жилет, была безобразна измята. жилистые руки беспокойно протягивали красную нить между фотографиями.       — сэр? — неуверенно проговорил я, обращаясь к мужчине, который тут же поднял руку, прося меня не отвлекать его. позже он кривым указательным пальцем ткнул на прожженный диван, и я присел на него, сложив руки на груди и выжидая дальнейших действий.       — посланец Морнингстара? — спросил он басистым голосом, содержащим язвительную подозрительность.       — да, меня отправили к вам для разговора, — ответил я, осматривая фотографии, облепившие ободранную стену. — у вас тут уютно.       — а почему мой хитрый мальчик не приехал сам? — спросил он про Оззи. и я ухмыльнулся, по-прежнему не видя его лица.       — он не назвал причину. но могу поделиться предположением: он боится вас, — мужчина выдохнул. — я, конечно, не до конца знаю, кто вы, но для него вы что-то да значите, поэтому он не смог перебороть себя.       — я учил его, — с грустью сказал мужчина и повернулся ко мне. — когда его отец был готов отказаться от него, я протянул этому мальчишке свою руку. и сейчас он избегает меня. это грустно. я любил его, как собственного сына. скажи, он до сих пор пляшет под дудочку своего отца?       на его большом носу были крупные очки в коричневой оправе, и взгляд голубых глаз содержал заметный оттенок печали и тоски, граничащей с разочарованием. серебряная борода облепила лицо, делая его строгим и мужественным. своей внешностью он напоминал греческих богов: горбинка на носу, волнистые волосы и острые черты лица. выпустив сигаретный дым, он снова отвернулся к стене.       — смотря, что вы подразумеваете под этим, сэр, — ответил я, неожиданно для себя улыбнувшись.       — не делай вид, что не понял меня, парень, я вижу тебя насквозь. скажи, как он служит ему: пачкает свои руки, выполняя любое поручение? слушает его с восхищенными глазами? задерживает дыхание при виде отца? я слышал, что он стал генеральным директором, и это меня опечалило и обрадовало одновременно. при живом отце занять его место, хм, этот хитрый мальчик точно служит ему, как послушный пес, — строго проговорил он, развешивая новые газетные обрывки.       — я думаю, вы понимаете, что я приехал сюда не для того, чтобы говорить об Оззи, — ответил я с легким раздражением, и мужчина грустно рассмеялся.       — Оззи? неужели это прозвище прилипло к нему? хоть в чем-то он не отрекся от своего учителя. я понимаю, зачем ты приехал, парень, но я не стану говорить с тобой, пока ты не утолишь мое любопытство. к тому же.. я слышал, что у младшего сына Морнингстара какие-то проблемы, не расскажешь об этом? напомни, как его зовут?       — Люцифер, — сквозь зубы проговорил я. — его зовут Люцифер. и откуда вы вообще что-либо знаете о том, что там происходит?       — не злись ты так, парень. я интересуюсь лишь потому, что мне не все равно на эту семейку. я воспитывал каждого, кроме последнего из них: именно я направил Михаила на нужный путь; я сделал из Гавриила профессионала; я научил Рафаила писать; при мне Уриил сделал свои первые шаги; я водил двойняшек на курсы и отстаивал их интересы; в конце концов, я подарил Оззи отцовскую любовь, в которой он нуждался, когда умерла его мать. я не чужой человек для них, как и ты, если я сделал правильный вывод за несколько минут нашего вынужденного знакомства.       — тогда почему я ничего о вас не слышал? — спросил я, пока мужчина шагал вдоль стены, переставляя фотографии местами.       — такова жизнь. рано или поздно она разлучает тебя с теми, кто когда-то был дорог твоему сердцу. ты сам видишь это: Оззи даже не может навестить меня, как следует, бегая за своим горделивым отцом и безнадежным младшим братом... — он замолчал, вытирая очки об края собственного жилета, а после продолжил: — мне искренне жаль этого парня, пусть я и не успел с ним нормально познакомиться. я уверен, что его отец здорово постарался, чтобы сломить его дух. скажи, чья была инициатива отправить его на войну?       — не ваше дело, — ответил я, вставая с дивана. — я пришел не для пустых разговоров о том, что вас больше не касается.       — ну что ты такой эмоциональный? сядь! я не думаю, что Азраэль оценит тебя по достоинству, если ты не добьешься желаемого результата. неужели он не рассказал тебе, кто я такой и как меня следует задобрить? хитрый мальчишка сдает позиции.       — мне сказали, что вы безумный и ворчливый старый журналист. но я не подозревал, что вы любите устраивать допросы незнакомым людям, — мужчина расхохотался.       — не прибедняйся, парень, ты сам пришел ко мне, чтобы устроить допрос. знаешь, что я понял? мы с тобой похожи. ты тоже станешь безумным и ворчливым старым журналистом, которого выбросит на обочину жизни, если ты позволишь этой семейке подобраться слишком близко к твоему сердцу. и, глядя на тебя сейчас, я убеждаюсь в том, что тебе осталось недолго. если бы в тот отрезок моей жизни на пути встретился такой человек, как я, то я бы охотно открылся ему и позволил отвести от сильнейшего разочарования. и если в тебе достаточно ума, чтобы увидеть выгоду во мне, ты начнешь эту игру по моим правилам. после ты сможешь поменять их в свою пользу, когда окрепнешь и расправишь свои крылышки. что скажешь?       я смотрел на него с нескрываемым недовольством: этот странный мужчина своими словами переворачивал мое спокойствие с ног на голову, впуская едкие мысли, от которых я так отчаянно пытался убежать. но было в нем что-то, вызывающее доверие и разжигающее неподдельный интерес к каждому слову, которое он говорил своим басистым глубоким голосом. как будто я знал его очень давно, как будто он мог видеть меня насквозь. мне показалось, что нас связывало нечто неопределенное и волнующее.       — хорошо, — ответил я, глядя на него исподлобья. — что вы хотите узнать?

______________________

      на протяжении двух недель я ежедневно проводил время с этим безумцем, открывая ему все свои наболевшие места. он был очень внимательным и придирчивым слушателем, из-за чего неоднократно мы вступали в агрессивные споры: безумец, словно пророк, подсвечивал мне моменты из обозримого будущего, подводя меня к еще более грузным рассуждениям, чем те, что роились в моей голове. он ловко хватал меня за шиворот всякий раз, когда я начинал юлить и не договаривать, и быстро возвращал меня в ту точку, с которой начиналось мое притворство и самообман.       каждый разговор с ним открывал мои глаза, направляя в ту сторону, которую я даже не видел перед собой. его несомненный жизненный опыт устаканивал бурю, разрушающую мое мнимое спокойствие. с особым неподдельным интересом он слушал всё, что я скармливал ему насчет Люцифера. слова слились из меня так, будто они были рекой, вышедшей из берегов в период половодья. признаться честно, я нуждался в этих разговорах. ко мне закрадывалось ощущение, что Оззи специально отправил именно меня, потому что он знал этого безумного журналиста досконально и точно, что неоднократно подсвечивал мне и сам безумец.       однажды этот странный мужчина пригласил меня на прогулку. встретившись у его офиса, мы вместе сели в старый поддержанный автомобиль, принадлежащий ему, и поехали на дальние окраины города, пробираясь через дорожную блокаду людей, возвращающихся после монотонного рабочего дня. весь наш путь он рассказывал мне путанные истории из собственной молодости, связывая их воедино в длинную кривую линию, которую он в конце прозвал "историей своего провала". мне с трудом удавалось следить за широтой его рассуждений и выискивать потайной смысл. когда машина с неприятным грохотом остановилась у серого кирпичного здания, он замолчал и вышел из нее, громко хлопнув дверью.       — что это за место? — спросил я, выбираясь из машины. мужчина поправил очки.       — парень, я всё это время слушал твои рассказы и был невольным свидетелем того, что происходит сейчас с тобой и дорогими для нас людьми. и я хочу показать тебе кое-что важное, что может дать тебе ответ на вопрос, который ты так и не озвучил, но я знаю, что он всё громче и громче звучит в твоей нагруженной голове. пойдем.       он пропустил меня вперед, положив свою большую ладонь на мое плечо, и тогда я скользнул в помещение, в котором невообразимо жутко пахло. его рука не давала мне убежать, и неприятное волнение зашевелилось в груди. преодолевая лестничные пролеты, мы остановились напротив квартиры, дверь в которую была незаперта. мужчина открыл передо мной дверь и взглянул на меня своими веселыми глазами, испытывая меня на прочность. я сделал пару неуверенных шагов и остановился, когда услышал слабый хрип.       машинально повернув голову к источнику звука, я увидел перед собой человека, лежащего на испачканном матрасе. даже сквозь одежду я видел его выпирающие кости. на вид он был моим сверстником, но его внешний вид прибавлял ему несколько лет за счет болезненно-бледного лица и свисающей кожи. мой взгляд зацепился за пустые карие глаза, которые ярким пятном выделялись на его лице, будто, кроме них, ничего и не было в нем. осмотрев комнату, я обнаружил еще нескольких людей, которые с опаской смотрели на нас и делали непроизвольные нервные движения. тогда я посмотрел на безумца, который привел меня в это злачное место, прекрасно понимая, кто тут обитает.       — когда-то и у них были семьи, работа и мечты, но они прошли через ужасы войны, которые в конечном итоге сломали их и привели в это место, — говорил он, доставая из сумки жестяные банки и овощи. несколько костлявых рук тут же потянулось к нему, и он охотно отдал им принесенные дары.       — скольким людям вы помогаете? — спросил я, не переставая смотреть на этих бедняг, подозрительно озиравшихся по сторонам.       — несколько наркоманских коммун, в общей сложности человек двадцать. но я бы не сказал, что я помогаю им. я просто проявляю доброту и жалость, которую они заслуживают, зная, что им уже ничто не поможет... ты понимаешь, к чему я клоню? — его голубые глаза окрасились печалью.       — боюсь, вы не понимаете меня... эти люди, которым вы помогаете, ничего для вас не значат, они чужие, вас не связывает с ними ничто, кроме какого-то акта благотворительности и милосердия. моя же ситуация совершенно иная, и вам не понять меня.       — с чего ты взял, что эти бедные ребята ничего для меня не значат? за это время я привязался к ним, и нас связывает гораздо больше, чем ты можешь себе представить. но я не обманываю себя тем, что у меня есть возможность отгородить их от смерти. они и сами прекрасно понимают, что я не всесильный бог. каждый раз, когда кто-то из них умирает, я принимаю это с облегчением: их страдания закончились, и они больше не нуждаются в моем покровительстве. парень, ты думаешь, что достаточно просто запереть их в лечебнице? возможно, это избавит их от физической зависимости, но ничто не отвернет их от выбора, который они совершили. не каждый человек способен стойко переносить всю жестокость этого мира. Люцифер является прекрасным примером.       — он не такой, как они! — крикнул я, напугав этих людей. — у него есть семья, у него есть я! и никто не отвернулся от него.       — от них тоже никто не отворачивался, кроме общественности, которая заглушает звуки их хриплого голоса и истории. это они отвернулись от всех... ты думаешь, Оззи послал тебя ко мне, чтобы ты выполнил какую-то рабочую миссию? нет-нет, я слишком хорошо знаю этого хитрого мальчика, как и он, в свою очередь, прекрасно знает меня. он послал тебя сюда, чтобы я смог открыть тебе глаза.       — и что вы предлагаете? чтобы я бросил всё? оставил свою надежду на то, что его можно спасти? скажите, чего вы хотите от меня?       — ты до сих пор не понял, парень... ты ведь знаешь, какой материал я готовлю и какой шум поднимется, когда я смогу его опубликовать. ты многим обязан Морнингстарам, понимаю, но сейчас единственная форма благодарности, которая тебе доступна, это помочь мне открыть им глаза. поэтому перебирайся ко мне и будем работать над этим вместе.       — но это не поможет мне спасти Люцифера, — в пустоту проговорил я.       — зато это поможет спасти тысячи таких же невинных людей, как он. не ставь свою любовь и привязанность выше всего человечества, парень, иначе ты превратишься в безумного и ворчливого старого журналиста, каким стал я.       вспоминая наше знакомство с безумцем, я благодарю Оззи за эту возможность, потому что именно этот мудрый мужчина стал для меня опорой, которая не позволила мне утонуть под натиском прибивающих к моим ногам волн отчаяния. он стал для меня вторым учителем, который вывел меня из тьмы и подарил мне мою мечту, не принесшей мне должного удовольствия в конечном итоге.       безумец готовил разоблачающие материалы относительно всего ужаса, который происходил на полях сражений во Вьетнаме, о судьбах людей, которые по ошибке и незнанию спустились в ад, сотворенный на земле, и в первую очередь он сокрушался на СМИ, которые заглушали чужие голоса и заставляли их замолкать. меня послали к нему, умоляя исполнить поручение, потому что в случае выхода его материалов на компанию Морнингстара старшего обрушатся толпы недовольных и его акции рухнут в одночасье. и после нашего с ним разговора, когда он показал мне то, через что проходят тысячи молодых людей, я стал сомневаться в том, что занимаю правильное место: по сути я причастен к тому, что творится с ними. я молчу, пусть и это молчание вынужденное, измученное и печальное, ведь мой голос слишком слаб, чтобы освещать эту тему.       безумец доверился мне, зная меня от силы пару недель, и его предложение перебраться в Нью-Йорк, чтобы стать его верной рукой, пленила меня на мгновение, ведь в унисоне тех заглушаемых голосов звучала грустная песня Люцифера... он тоже был жертвой тех обстоятельств, которые толкнули его к подобному выбору. и мое сердце колебалось: безумец убеждал меня, что я могу помочь ему по-другому, но это не избавит его от мук и страданий приближающейся гибели, не отвратит его от беды, но если я не позволю его голосу погаснуть, а истории его трагической жизни кануть в лету, я смогу увековечить свою любовь и благодарность к нему. ровно то же самое, что я делаю прямо сейчас, рассказывая вам нашу историю...

______________________

      пока я находился в другом городе, произошло то, чего я так сильно боялся и хотел избежать. я бродил по улицам Нью-Йорка, а там, в Новом Орлеане, происходило ужасное: Оззи не справился с задачей... сначала он начал выпускать его на недолгие прогулки, каждый раз выжидая, когда он вернется. по началу Люцифер исправно следовал правилам, приходя вовремя и стараясь заслужить доверие, которое потом использует в собственных целях.       и с каждым разом Оззи всё сильнее верил в то, что его брат вернется и снова станет прежним. как легко его было обмануть — так же легко он позволил себе обмануться. обнимая его, Оззи не видел, каким странным огнем горели его холодные глаза, не слышал, как голос покинувшего его разума, исказившегося и прожженного, шептал ему о том, что пора достать нож предательства и всадить в спину самому близкому человеку. и каждый раз его лицо окрашивалось хитрой ухмылкой.       но он не сразу задумал это предательство, потому что первое время старательно избегал тех мест, где мог наткнуться на компанию людей, способных вновь внушить ему призрачное успокоение с помощью полупрозрачного шприца. часами Люцифер сидел в парках, разглядывая лица проходящих мимо людей и тем самым причиняя себе боль: как живы и беззаботны они были, пока он чувствовал, как в его голове расползается черная слизь и противный шепот, толкающий его на безрассудство.       каждый раз переходя дорогу, он намеренно замедлял шаг, надеясь, что какой-нибудь неосторожный водитель не справится с управлением и завершит его страдание. гуляя по ночным улицам, он надеялся, что какой-нибудь подозрительный человек захочет ограбить его и убить, заставляя тем самым замолчать навсегда. каждый раз, вглядываясь в водную рябь озера, он надеялся, что его ноги подкосятся и тогда он упадет лицом в эту самую воду, тем самым задохнувшись и умерев. но этого не происходило. и тогда он вновь задумался о том, как же приблизить его свидание со смертью, которая обещала вернуться к нему, когда он будет к этому готов.       каждый раз, когда радостный Оззи напевал себе под нос и готовил им ужин, Люцифер холодным взглядом всматривался в кухонные ножи, стоящие у плиты. когда Оззи отвлекся на преследующие его телефонные звонки и снова начал ругаться со своей собеседницей, Люцифер взял нож и пошел в ванную, закрывшись изнутри. острое лезвие отражало его равнодушное лицо. и он смотрел на самого себя с нескрываемым презрением и ненавистью. засучив рукава, он приставил лезвие к тонкому запястью и остановил движение, давая острию ножа своим холодом обжигать его бледную кожу. что-то не давало ему довести дело до конца, и он молча смотрел на свои руки, не веря в то, что это происходит с ним.       и когда его влажные глаза остановились на месте локтевого сгиба, ранее испещренного синяками, он почувствовал необходимость вырваться наружу. в голову проникали воспоминания о расслабленности нервов, ранее взвинченных до предела, легком возбуждении его веселости и о радости, разливающейся по крови. чувства, которые стали ему незнакомыми, всплывали в воспоминаниях, пленяя его и завлекая в замкнутый круг. отмахиваясь от этих мыслей, он случайно скользнул лезвием по собственной ладони, которая тут же выпустила из себя алые ручейки теплой крови. с завороженным страхом смотрел он на то, как кровь стекает по его коже и мелкими каплями падает на белоснежную плитку. стук в дверь вырвал его из плена ядовитых размышлений, и, закинув нож под ванну, он принялся оттирать капли крови с пола и промывать рану холодной водой из-под крана.       медленно проследовав на кухню, он встретил там Оззи, который старательно натягивал на себя безмятежную улыбку, но было видно, как он был раздражен и опечален. и тогда Люцифер поймал себя на мысли о том, что ему не хочется узнавать причину его плохого настроения, и это осознание больно укололо его в еще бьющееся сердце: неужели ему стало плевать на любимого старшего брата? плевать на его чувства и боль? неужели желание избавить себя от чернеющей печали и страдания перевесило его эмпатию и любовь к другим?       сев за стол, он еле сдержал рвотный позыв от запаха пищи, которую не мог запихнуть в себя на протяжении пары дней. его тело дрожало от бессилия, а желудок будто пожирал самого себя. с отвращением посмотрев на приготовленное мясо, он принялся нарезать его на мелкие кусочки. громкий скрип столового ножа не мог перебить трезвонящую телефонную трубку. Оззи вскинул руками, опрокинув испачканную сковороду, и закурил. когда табачный дым дошел до Люцифера, он закрыл рот рукой, сдерживая очередной рвотный позыв и с ужасом смотря на порезанное мясо. красные прожилки и коричневая хрустящая корочка, блестящая от масла, не пленяли его изголодавшийся желудок, и он сделал несколько глотков холодной воды. трубка замолчала.       Оззи аккуратно чистил овощи, когда в дверь громко постучали. обтерев руки полотенцем и кинув его на кухонную тумбу, он последовал к входной двери, и на его лице отпечаталось раздражение. Люцифер снова принялся разрезать мясо, превращая его в более мелкие кусочки, с помощью которых будет легче замаскировать то, что он даже не притронулся к приготовленному стейку. этот трюк всегда срабатывал с невнимательным Оззи, и Люцифер уже увереннее совершал свой ежедневный ритуал. он поднял удивленные глаза, когда в прохожую влетела темноволосая девушка с заплаканными глазами, и Оззи, следующий за ней, тут же схватил её за предплечье, останавливая на месте. обменявшись встревоженными взглядами друг с другом, Люцифер опустил голову и снова посмотрел на тарелку.       — ты спятила?! — крикнул Оззи, заталкивая девушку в спальню, и дверь с громким хлопком закрылась, что не мешало Люциферу слышать их жаркий спор.       — скажи мне, что происходит?! почему ты так жесток ко мне?! — дрожащим голосом прокричала она и всхлипнула, и Люцифер вновь взглянул на кухонные ножи, сверкающие в своей неприступности.       — что тебе нужно? какого черта ты врываешься ко мне домой? мне кажется, мы все решили, — не успокаиваясь, проговорил Оззи. равнодушный взгляд Люцифера скользнул в сторону прохожей и зацепился за приоткрытую дверь, и её манящий вид ударил его по груди. легкое волнение разлилось внутри него, и его глаза округлились: возможность!       — я хочу определенности! мне надоело, что ты приходишь ко мне, когда тебе скучно или грустно, как ты этого не понимаешь?! — открытая дверь улыбалась Люциферу, колеблющемуся и сомневающемуся: через сколько времени Оззи заметит его пропажу?       — ты хочешь, чтобы я женился на тебе? даже несмотря на то, что мое сердце никогда не будет принадлежать тебе? — распаляясь, спросил Оззи. внутри Люцифера зашептал уверенный голос, возвеличивающий успех его попытки, стоит только попробовать!       тихо Люцифер встал со стула и снова посмотрел на тарелку, которая будто осуждала его решение. сделав пару неуверенных шагов в сторону выхода, он остановился и прислушался к тому, что говорил Оззи:       — что ж, я могу подарить тебе комфортную жизнь, где ты не будешь нуждаться в деньгах и развлечениях, я открою перед тобой двери в другое общество, в котором тебе придется лишь улыбаться и вовремя поддакивать. но это всё, что я смогу сделать для тебя, — с неподдельной печалью и усталостью в голосе проговорил Оззи. — и если ты согласна на это, мы можем обручиться прямо сейчас.       открытая дверь была предательски близко — лишь протяни руку, и ответное касание вытянет тебя вперед. когда его ноги переступили порог квартиры, Люцифер вздохнул с волнением. как в тумане, он спускался по лестнице, вслушиваясь в звуки собственной ходьбы и затихая каждый раз, когда кто-то выходил из других квартир. ему было тяжело дышать от страха, захватившего все дрожащее тело: вдруг Оззи заметит его пропажу и вернет домой? вдруг после этого он отнимет у него возможность выходить на прогулки? он не имеет право так глупо попасться.       с трудом ускорив шаг, Люцифер выскочил из многоквартирного дома, и на улице его встретила лишь вечерняя тишина. приятная прохлада окутала его кожу, и он быстро пересек дорогу, оглядываясь по сторонам. изнеможенное от голодовки тело требовало постоянных передышек, но он совершал над собой усилие, заставляя себя продвигаться быстрее, чтобы запутать следы и срастись с окружающей действительностью. он понимал, что вот-вот начнутся его поиски, что первым местом, где его начнут искать, будут ночные заведения, в которых он ранее проводил время, поэтому Люцифер не знал, куда ему следует пойти, чтобы получить, наконец, желаемое избавление.       поймав такси, он попросил отвезти его на пару улиц дальше, поскольку денег у него практически не было. холод заставлял его дрожать еще сильнее, а прилипчивое желание вновь пустить в вену потоки расслабления путали его мысли. на кончике иглы он увидел спасение и избавление: каждый раз может стать последним. выйдя из автомобиля, он осмотрелся по сторонам и скользнул в телефонную будку, закинув туда последний цент, и по памяти набрал номер Адама.       пока обеспокоенный Оззи искал его, объезжая окрестности и ненавидя себя за собственную глупость, Люцифер лежал на полу в незнакомой ему квартире и рассматривал пустыми глазами трескающийся потолок. пока Оззи вжимал педаль газа, ругая самого себя, улыбка блаженства расплывалась по лицу Люцифера. пока Оззи агрессивно расспрашивал каждого, кого считал достаточно подозрительным, напряженные нервы Люцифера расслаблялись и переставали дребезжать. пока Оззи дрался с неизвестной компанией в клубе на "улице фиолетовых огней", выплескивая с помощью насилия всю свою душевную боль, Люцифер вновь затягивал кожаный ремень на своем предплечье, а острая игла протыкала его тонкую кожу. пока Оззи боролся с расплывающимся внутри него бессилием, вытирая кровь со своего лица, Люцифер с наслаждением закрывал свои холодные глаза…

______________________

      я приехал через неделю после срыва Люцифера и сразу отправился на работу, не давая себе право на отдых после долгого перелета. мои мысли были заняты тем, как оправдать собственный провал перед своим руководством. на тот момент я еще не знал, что Люцифер снова исчез, и я надеялся на то, что после рабочего дня у меня останутся силы для того, чтобы поехать к Оззи. я надеялся пересечься с ним, чтобы расспросить о том, как прошли для них эти несколько недель.       предложение безумного журналиста проникало в мои мысли, и мне становилось стыдно перед людьми, которые ждали моего возвращения. я пообещал позвонить ему и сообщить о своем решении через неделю. но как мне рассказать им о том, что я провалил задание? что я поменял свое мнение и захотел ему помочь? и мог ли я позволить себе уехать, бросив всё, что удерживало меня в родном городе? бросить Люцифера, родную мать и работу, обеспечивающую меня стабильностью и деньгами... и ради чего? ради правды? ради помощи тем, кто в ней не нуждается? ради сопротивления и борьбы против человека, который подарил мне билет в мир моей мечты? даже если я соглашусь, как мне оправдать собственное предательство? как мне пережить то, что я разочарую многих людей, которые вкладывали в меня ресурсы?       когда я прибыл на рабочее место, мне сказали, что Оззи сегодня не появлялся, и это меня насторожило. стараясь не нагружать себя лишними переживаниями, я нетерпеливо ждал, когда день подойдет к концу, чтобы помчаться в его квартиру и успокоить свои подозрения. как назло, часы тянулись медленной гусеницей. всё, что я делал в течение дня, резко стало мне противным и скучным: столько лжи было во всем, что окружало меня, столько зла и безнадеги. когда Сера узнала о моем возвращении, она не стала оттягивать момент нашей встречи, поэтому она пригласила меня в свой кабинет, и тогда я честно рассказал ей обо всем, через что прошел за это время. в ее больших глазах пылало недовольство и разочарование, которое мне трудно было переносить.       с безумцем мы сошлись на том, что он затихнет на некоторое время ровно до тех пор, пока я не отвечу на его предложение, поэтому я уверил Серу, что у нас есть время для подготовки контраргументов и притворно пообещал помочь в этом деле, быстро поймав себя на том, что я так нагло и естественно солгал: неужели подсознательно я согласился на его предложение? кажется, Серу устроил такой исход, потому что она всегда старалась сохранять трезвость мыслей и не тешить себя лишний раз надеждой. наверняка она не верила в то, что я вернусь с победой, но это не помешало ей огорчиться.       как только часы пробили шесть, я сел в такси и отправился к Оззи. со страхом я следил за тем, насколько автомобиль продвигается к месту моей незавидной службы. я поймал себя на том, что боялся встретить его, боялся, что вновь мной овладеет его холодное равнодушие. натянутая до предела цепь на моей шее расслаблялась, когда до многоквартирного дома оставались считанные минуты медленной езды. уезжая из города, я пообещал самому себе, что смогу незамутненными глазами осмотреть всё, что происходит с нами, но знакомые до боли места возвращали пелену на место. я чувствовал, как противные лапы болезненной привязанности обхватывали меня, обнимая за плечи. я снова был готов надеть на себя оковы и следовать по пятам за ним, отдавая в его холодные руки право вершить мою судьбу. снова свет покидал меня, вырываясь из груди, и измученная серость предстоящих будней, которые пугали меня своим однообразием, вновь проникала в меня.       каждый мой шаг по ступеням бетонной лестницы возвеличивал мою жертву, напевал с издевкой и притворной жалостью. тело покорно следовало наверх, пока сердце уходило в пятки. я боялся его лица, его глаз, его горькой ухмылки перекошенных губ... и перед глазами вновь возникал тот Люцифер с черными глазами, окрашенными липкой жидкостью. обнажив зубы, он улыбался хитро и злобно и заигрывающе прикасался к моему телу. мотая головой, я изгонял его призрачное присутствие, зная, что меня ждет встреча с его прототипом. мне было не по себе: вдруг что-то, всё-таки, пошло не так? вдруг Люциферу стало хуже? волнение заерзало в груди.       дверь передо мной открылась, и я увидел сердитого Оззи: на его лице, покрывшемся щетиной, гасли темно-бордовые синяки. со стыдом он посмотрел на меня и молча пропустил вперед. перед моими глазами предстала квартира, которую будто только что ограбили: странный бардак лишь подкрепил мою подозрительность. по стыдливо опущенной голове темноволосого парня я понял, что успело произойти за это время. и тогда гнев вскипел во мне. резким движением я обхватил его за рубашку и прислонил к стене, занося кулак для удара, и он лишь зажмурился, выжидая, когда же я выплесну свой гнев на него. но я остановился, тяжело дыша, и тогда послышалось протяжное гудение телефона, стоявшего неподалеку. с волнением Оззи посмотрел сперва на него, а после на мое хмурое лицо, и я отпустил его. медленно он снял трубку и поднес её к своему уху.       — Азраэль... тут ваш брат, и он... — не успела женщина договорить, как Оззи тут же бросил трубку и быстро побежал к выходу. я молча последовал за ним. вдвоем мы преодолели лестницу и выбрались наружу.       — как давно он сорвался?! — крикнул я, усаживаясь в его машину. — какого черта ты не позвонил мне?!       — я не хотел тебе звонить. я думал, что справлюсь, но все мои поиски были безуспешными, — с раздражением проговорил он, ловко разгоняя автомобиль и виляя по дороге.       — то есть ты даже не знаешь, где он пропадает? — спросил я, злобно смотря на сосредоточенного Оззи. рука предательски горела от желания въехать ему по физиономии в надежде, что от этого может стать чуточку легче.       — да, я упустил его! я виноват в этом! ты можешь врезать мне, но после. а сейчас дай мне, черт возьми, доехать до дома! — истерично прокричал Оззи, и я тут же замолчал.       мы мчались по забитым дорогам, рискуя на каждом повороте попасть в аварию. про себя я молился, чтобы за время нашей поездки не успело произойти чего-то страшного. нахлынувшая злоба медленно вытекала из меня, заменяясь тревогой, которая заставляла мое сердце отчаянно колотиться. рев мотора заглушал мои мысли, и я сосредоточенно смотрел вперед в ожидании, когда перед глазами предстанут очертания особняка Морнингстара старшего.       по моему предположению, он вот-вот должен был вернуться домой. я понимал, что Люцифер задумал что-то странное, вполне в духе его нынешнего состояния, и в мою голову проникали различные догадки, окрашенные тьмой и мраком. Оззи со всем усердием и серьезностью вел автомобиль по улицам, обгоняя других, которые выкрикивали нам вслед различные ругательства, но, боюсь, нам было плевать: лишь бы успеть примчаться на место встречи раньше, чем строгий медиамагнат выйдет из собственной машины. каким-то чудесным образом обогнать его прыткого водителя и не дать отцу встретиться с сыном, который, по его мнению, должен находиться в солнечной Италии.       когда мы подъехали к особняку, черная тонированная машина отъезжала по витиеватой подъездной дороге. я успел увидеть сгорбленную спину Морнингстара старшего, входящего в дом. бросив автомобиль на обочине, Оззи во всю прыть помчался вперед, и я последовал его примеру, набирая полную грудь воздуха. друг за другом мы ворвались в особняк под недоумевающе-напуганные взгляды домработников и сразу же побежали по скользкой лестнице, ведущей на второй этаж, с которого на полную громкость доносилась "Лакримоза", громкими раскатами заунывной музыки предвосхищая возможную беду. Оззи быстро оббежал распаляющегося отца, идущего в сторону собственного кабинета, и загородил ему дорогу.       — что, черт возьми, происходит? — грозно крикнул Морнингстар старший, округлившимися глазами всматриваясь в разукрашенное лицо Оззи, пока он быстро пытался отдышаться, выставив худые руки вперед.       — отец, нужно срочно поговорить. пожалуйста, пойдем вниз? — быстро пролепетал он дрожащими от волнения губами. я с ужасом посмотрел на дверь кабинета, за которой скрывался мой воплощенный страх. музыка смеялась над нами своим трагичным хохотом.       — уйди с дороги! — толкнув Оззи в сторону, сказал медиамагнат и быстрыми шагами направился вперед. его сын тут же обхватил морщинистую руку отца и жалобным взглядом посмотрел на его разгневанное лицо.       — прошу, отец, мне нужно поговорить с тобой, не ходи туда, — чуть ли не плача, проговорил Оззи. Морнингстар старший молча отдернул руку и пошел вперед. его голова склонилась, и брови сдвинулись друг к другу. по его ходьбе было заметно, что он еле сдерживал свой гнев, разливающийся по всему телу.       когда дубовая дверь быстрым движением открылась и мы вошли в просторный кабинет, Люцифер сидел с закрытыми глазами в кожаном кресле своего отца, явно ожидая зрителей его абсурдного спектакля. на письменном столе аккуратно были разложены шприцы разных размеров — от маленького к большому, и все они были заполнены мутной жидкостью. засученные рукава обнажали его худые исколотые руки, изуродованные бордово-фиолетовыми синяками. запрокинув голову назад, он медленно открыл веки, выпуская наружу безумный взгляд голубых глаз. его зрачки были расширены. хитрая ухмылка расползлась по бледному лицу, когда он увидел перед собой отца.       с ужасом я смотрел на его выражение лица — язвительное и злобное, наполненное обидой и печалью одновременно. круги под его большими глазами потемнели, и его болезненно-бледная кожа приобрела странный оттенок. мое сердце замерло в ожидании. я снова почувствовал себя прикованным к его извращенной воле, и его взгляд исподлобья, обращенный в сторону отца, проникал в мою грудь, занося тысячу острых клинков, рассекающих мою душу.       — Люцифер? — с недоверием спросил Морнингстар старший, и Люцифер тут же выпрямился в кресле, скользнув рукой по своим обрезанным волосам. на мгновение мне показалось, что из его глаз вот-вот брызнет черная жидкость, настолько он был похож на тот злобный образ из моих кошмаров.       — здравствуй, отец, — с улыбкой на лице ответил он, пока медиамагнат молча стоял посреди кабинета. Оззи со страхом наблюдал за каждым его движением, тяжело дыша и сжимая руки в кулак. я чувствовал, как он колеблется, как ему хочется прекратить всё это действие, заставляющее его впасть в разочарование. его нижняя губа отчаянно дрожала, и, сдвинув брови, он громко дышал через расширенные ноздри, еле сдерживая собственные эмоции.       — объясни мне, что происходит, — строго проговорил мужчина, и Люцифер лишь горько ухмыльнулся, взглянув на собственную ладонь с равнодушием.       — знаешь, отец, ты всегда хотел, чтобы я стал сильным... и, кажется, я нашел способ, как удовлетворить твою просьбу. скажи, насколько от одного до десяти я должен стать сильнее, где один, — он плавным движением руки поднял маленький шприц и безумно улыбнулся. — это немного сильнее, а десять, — поставив маленький шприц на место, он поднял уже самый большой. — это невероятная сила? отвечай же, отец! ты ведь так этого хотел!       услышав истерично-рванный смех Люцифера, лицо Морнингстара старшего сморщилось от распирающего его изнутри презрения. и тогда светловолосый парень вскочил на ноги, прихрамывающим шагом направляясь в сторону раздосадованного отца. с немым восхищением он смотрел на него, не отрывая взгляда сверкающих в свете закатного солнца глаз. его взгляд пылал огнем немой любви и страха, ярким отблеском дотрагиваясь до моего ноющего от боли сердца. Люцифер смотрел на отца так, будто перед ним было самое прекрасное божество из всех возможных: благоговение и кричащий ужас на дне его расширенных зрачков и вырывающееся из полуоткрытого рта тяжелое дыхание сопровождало это действие. этот разговор будто служил апофеозом их личной драмы для него. конец пути, последняя точка в его автобиографии.       — чудовище, — сквозь зубы проговорил Морнингстар старший, и улыбка Люцифера приняла оттенок горечи и печали.       — но я ведь твой сын, — прошептал он, заискивающе глядя на отца и протягивая ему бледную руку. Морнингстар старший сделал шаг назад, и тогда Люцифер округлил глаза от удивления. я видел, что ему стало невероятно больно.       — ты больше мне не сын... ты умер для меня, — с ужасом прошептал медиамагнат, и Люцифер вымученно засмеялся, пока по его щеке катилась предательская слеза. — убирайся из моего дома.       — отец... — в его глазах сверкнуло яркое отчаяние. — вот так просто?.. так легко?.. ты даруешь мне свободу?       — я дарую тебе безвестность, Люцифер, — сухо ответил он и отвернулся, направляясь к выходу. мы с Оззи тут же освободили ему путь.       — благодарю, — прошептал светловолосый, и Оззи тут же зажмурился, делая неуверенные шаги в сторону младшего брата. Люцифер стоял неподвижно, глядя в спину отцу, который быстро удалялся, оставив после себя лишь давящую тишину. его нижняя губа задрожала. старший брат молча подошел к нему и обеими руками обхватил его осунувшееся лицо. медленным движением он прикоснулся губами к его холодному лбу и после этого обнял его, поглаживая по криво отстриженным волосам.       не имея сил наблюдать это, я ватными ногами проследовал к выходу. я чувствовал, как мне не хватало воздуха, как распирало мои легкие и отчаянно колотилось на дне мое искалеченное сердце. выйдя на улицу, я пошел к машине Оззи и сел на пассажирское сидение. мне хотелось скрыться от посторонних липких глаз снующих прохожих. я закрыл веки в надежде срастись с этим кожаным креслом, пропахшим сигаретным дымом. мне просто не хотелось существовать. я чувствовал себя растоптанным, испачканным жестокостью всего происходящего. но мое сердце предательски продолжало биться. пустота вновь пустила корни внутри меня, и я впервые принял ее, не отвергая и не сопротивляясь: пусть сожрет меня, обгладывая кости и органы. просто дайте мне возможность не чувствовать эту боль и разочарование. неужели я многого прошу?

______________________

      на протяжении пары месяцев мы каждую ночь вылавливали Люцифера, опьяненного и взбудораженного, и привозили в квартиру Оззи. поочередно мы сторожили его беспокойный сон. надежда на его спасение покидала меня, медленно вытекая через мои пальцы, когда я видел, как дрожат его ресницы во сне, как сужаются его зрачки и он приходит в себя, освобождаясь от наркотического влияния. мое терпение было на исходе, и на какое-то время мы перестали сопротивляться: каждая ночь сопровождалась попытками затолкать его тело в машину и довезти до дома, уложить в кровать и сломить его рвение продолжить свое веселье. каждую ночь мы слышали его истерики, громкие и злые слова, направленные на то, чтобы сломить наш настрой.       Люцифер обвинял нас в том, что мы хотим его убить, уничтожить и заставить мучиться. после он начинал умолять нас о пощаде и милосердии. быстрыми руками он прикасался ко мне, едва различая, кто перед ним стоит, и меня обжигали эти прикосновения, заставляя морщиться от растущей во мне неприязни. потом исподлобья он смотрел на меня смеющимися глазами, видя, как мое лицо окрашивается стыдом и разочарованием, и его противный смех заползал в мои мысли. сотни ярких эмоций сменялись в нем, пока он не приходил в себя.       когда нам надоело это ежедневное приключение, мы заперли его в квартире, предварительно избавив ее от опасных предметов, с помощью которых он мог нанести себе увечья. Оззи отправился к своей невесте, а я устало поплелся домой, пытаясь изгнать из головы крики Люцифера, умоляющего выпустить его и пощадить. придя домой под утро, я не успел даже прилечь на кровать, как моя телефонная трубка громко заныла. нехотя я подошел к ней, пока все вокруг застилалось едкой пеленой тумана. мне хотелось забыться и исчезнуть, погрузиться всем телом       — здравствуй, парень, — проговорил веселый басистый голос безумца, заставивший меня немного оживиться. — ты скрываешься от меня?       — здравствуйте, сэр. нет, я не скрываюсь, — тихо ответил я, бесцельно наматывая телефонный провод на палец. в своей ежедневной каторге я успел забыть про собственное обещание.       — отлично! как насчет того, чтобы сказать мне, наконец, о своем решении?       — знаете, я не спал всю ночь. возможно, сейчас не лучшее время для этого разговора. могу ли я перезвонить вам на следующее утро? — сказал я, потирая переносицу. безумец громко вздохнул на другом конце провода.       — ты до сих пор надеешься на то, что сможешь его спасти? — с грустью в голосе спросил он. — парень, пора взглянуть правде в глаза и вырваться из замкнутого круга. ты сделал гораздо больше, чем мог. прими, наконец, правильное решение для самого себя.       — вы не понимаете.. — послышался протяжный гул, и я замолчал. медленно положив телефонную трубку на место, я посмотрел на собственное отражение в зеркале, висящем в коридоре, и увидел лицо измученного и уставшего человека. я не узнавал самого себя, и от этого мне стало лишь неприятно. странный осадок мелким песком лежал в глубине моего сердца.       скольким людям нужно прокричать мне в лицо разочаровывающую правду? мне хотелось спасать и быть спасенным. скольким людям нужно попытаться сбить с моих глаз очки, размывающие реальность? пожалуйста, позвольте мне исчерпать свои силы... но я так устал. мое тело начинало сопротивляться повторяющимся действиям: всё тяжелее было держать его быстрые руки, стараясь увести в сторону припаркованного автомобиля, всё сложнее было слышать его голос, который не прекращал говорить те вещи, что я никак не хотел слышать. я так устал, ты знаешь.       но каждую ночь ко мне возвращались картины прошлого, которое теперь казалось таким беззаботным и ярким: как мы вместе шли в школу, разговаривая об искусстве; как он играл на своей скрипке, которую я с трудом отвоевал у него, чтобы он не продал её за бесценок; как я смотрел на его задумчивое лицо, пока он читал вслух различные истории, в которых мы так отчаянно пытались найти самих себя. и к чему это нас привело? к мучению, которое всё никак не может закончиться. если бы всё могло пойти по-другому, если бы я мог переставить хотя бы один из тех кирпичиков, на которых выстроилась нынешняя картина мира, серым пеплом рассыпающегося на моих глазах.       я цеплялся за осколки воспоминаний, теплящихся в моей груди. пытался претворить их в жизнь, пытался найти в них ответ на поставленный вопрос: достаточно ли у меня сил, чтобы признать поражение и отступить? ради чего я веду эту борьбу? ради того, чтобы каждую ночь слышать, как он поливает меня грязью? ради того, чтобы с разочарованием всматриваться в его глаза с расширенными зрачками? ради того, чтобы чувствовать обжигающий холод его нервных прикосновений? неужели я должен нести это бремя для того, чтобы настоящее могло опошлить и разрушить прошлое? неужели я тушу пожары, разбушевавшиеся вокруг меня, чтобы погасить тот свет, который раньше вел меня вперед? безжалостность, сказал он, это милосердие для самого себя... неужели пришло время проявить её? я чувствовал, что нить вот-вот оборвется, и тогда я сделаю шаг вперед — пойдет ли он за мной или нет? решать ему.

______________________

      на следующий день Оззи, который всю ночь ворочился в постели, каждый раз порываясь сорваться с места и поехать к младшему брату, вырвался из плена своих сомнений. запрыгнув в свою машину, он помчался к Люциферу, надеясь на то, что сможет найти успокоение в его присутствии: достаточно было просто понаблюдать за ним, просто увидеть его серое лицо. Оззи сам не верил тому, что шептали его мысли, но всё же приехал. и, открыв дверь, он увидел перед собой Люцифера, держащего кухонный нож, который он однажды забросил под ванну.       — Люцифер? — спросил Оззи, медленно продвигаясь навстречу. Люцифер с безумным страхом глядел на него, а потом направил острие ножа к своему исхудавшему телу, целясь в грудь.       — Оззи, отпусти меня, — строго проговорил он, пока Оззи пытался взять себя в руки. — прошу тебя, ты ведь мой брат... отпусти меня, не держи меня. дай мне уйти, и я больше не появлюсь в твоей жизни.       — давай поговорим спокойно? — прошептал Оззи, нагнувшись и протягивая раскрытые ладони. Люцифер напрягся, приближая нож к самому себе.       — нет, позволь мне уйти, — голубые глаза смотрели на него со страхом. — ты ведь всегда помогал мне. из всех братьев ты единственный, кто помогал мне. не отказывай, не разбивай меня. Оззи, ты защищал меня, так позволь же мне уйти...       — я не могу отпустить тебя, Люцифер, ты убиваешь себя. я не хочу, чтобы всё было таким... вернись, прекрати истязать себя, пожалуйста, — еще один осторожный шаг, и расстояние между ножом и грудью стало чуть меньше.       — ты убиваешь меня! как ты не понимаешь? только так я могу почувствовать хоть что-то! почему ты так жесток ко мне? почему ты держишь меня в четырех стенах, как больного? я нормальный! я хочу быть нормальным!       — вернись, прошу тебя, давай уедем отсюда? скажи мне, и я увезу тебя на другой край планеты. только пообещай, что ты вернешь мне моего брата... прошу тебя, Люцифер, я так устал... каждый день наблюдать за тем, как ты гробишь свою жизнь. я так устал... сжалься надо мной.       — нет... этого не случится. ты обманешь меня, как и всегда. я больше не верю тебе, — сдвинув брови, он смотрел с нескрываемой злобой и обидой, словно ребенок.       — почему ты убил его?! почему ты забрал моего брата?! и чего ты ждешь от меня? — спросил Оззи, не сдерживая слез. — с меня хватит... я пытался спасти тебя, но ты борешься против меня. я так больше не могу... его ведь больше нет, не так ли?       Оззи упал на колени, освобождая путь для Люцифера. его нервы были напряжены до предела. худая рука выронила нож на пол, и громкий звук удара лезвия об ламинат разрезал собой воцарившуюся тишину. янтарные глаза зацепились за одну точку, изредка моргая, а после с разочарованием посмотрели на Люцифера.       — чего же ты ждешь? — морщась, спросил Оззи. — я больше не намерен тебя спасать.       Люцифер обошел Оззи стороной и остановился, медленно обернувшись. темноволосый парень сидел на полу, сгорбив свою спину, и печальный взгляд голубых глаз скользнул по его фигуре. немного погодя, Люцифер вышел из квартиры, не закрыв за собой входную дверь. Оззи остался в одиночестве, пожирающем его своими острыми зубами. через несколько часов приехал я и встретил его в том же положении, в каком его оставил ушедший Люцифер.       — я отпустил его, — сухо проговорил он, потирая лоб рукой. в этот момент мне хотелось крушить стены от отчаяния, расползающегося внутри меня. меня злили эти пустые янтарные глаза, покрасневшие от недостатка сна и слез, пролитых не так давно; это острое лицо, не содержащее больше ни язвительности, ни несерьезности; это худое тело, склонившееся к полу, с опущенной линией плеч.       — сукин ты сын, Оззи! зачем ты потакаешь ему?! — крикнул я, быстрыми шагами приближаясь к сидящему на полу Оззи.       — я не могу! я пытался... но ничего не получилось. я устал, понимаешь?! слышать, как он кричит от боли, видеть, как его тело сводит судорогами... я не могу видеть его страдания, понимая, что он никогда не станет прежним. я знаю, что я убиваю его этим, но что еще я могу сделать?! — вдруг его лицо прояснилось. — но ты можешь его спасти. умоляю, поговори с ним, он послушает тебя. ты ведь обещал ему, пожалуйста, верни его...       я отшатнулся, встретив умоляющий взгляд его янтарных глаз. медленно и колко во мне засияла печаль от осознания, что мои усилия не стоят ничего, что пора бы уже взглянуть правде в глаза, какой бы ужас она ни скрывала за собой. признать самому себе, что я не способен уберечь его от мрака мучивших его кошмаров, у меня недостаточно сил, чтобы вытащить его светлую голову из чернеющей слизи его зависимости. я сдаюсь, складываю оружие на пыльную полку. я больше не хочу чувствовать себя бессильным и обреченным. я не хочу обманывать себя несбыточными мечтами и надеждами.       мне надоело слышать липкий шепот этих коварных мыслей. на черно-белой шахматной доске нашей жизни осталась лишь пара сломленных фигур, потерявших весь свой авангард, толкающий их на свершения. грудой за нашими спинами лежали воспоминания о былом, восторг от возможного завтра и распирающее удовольствие от сегодняшнего дня. яркое пламя, обжигающее кожу, полезло своими быстрыми руками ко всему, что было дорого, что позволяло удерживать силу в районе солнечного сплетения. и больше не осталось ничего... ни капли надежды, ни капли веры в то, что солнце взойдет над нашими головами, что буря прекратит свой грабительский набег. и чем дольше я буду цепляться за остатки этой ускользающей уверенности, тем сильнее погрязну в том, от чего не смогу отмыться. мне хотелось сохранить хоть что-то из того, что безвозвратно тлеет на моих глазах. и для этого необходимо взрастить в себе безжалостность. необходимо обрубить все нити, связывающие меня с этим кошмаром.       я молча вышел из квартиры, оставив Оззи в одиночестве. ватными ногами спустился по лестнице, понимая, что во мне не осталось больше сомнений: я должен уехать, разорвать этот порочный круг страданий, чтобы сохранить в груди свою любовь, которая свернулась калачиком, истекая кровью. яд этой боли проникал в мое тело, отстукивая огромным молотом в области висков с каждым моим непроизвольным движением. сам того не понимая, я направился на "улицу фиолетовых огней".       какую цель я преследовал в этот момент? мне хотелось увидеть своего мучителя в последний раз, взглянуть в его равнодушные глаза и лишний раз убедиться в том, что я совершаю правильный выбор. пробираясь через извивающуюся в диком танце толпу, я всматривался в отблеск фиолетово-синих огней, которые облепили окружающую действительность. в глазах рябило, пока в уши проникал противный гул громкой музыки. скользнув в VIP-комнату, я увидел Люцифера, одиноко сидящего на красном диване. он запрокинул голову и нехотя открыл глаза. на мгновение мне показалось, что в его взгляде отпечаталось призрачное узнавание. мне стало противно.       — скажи, почему ты выбрал этот путь? — спросил я, подходя поближе, чтобы иметь возможность считывать едва заметные эмоции на его лице. — почему ты уничтожил всё? почему ты разрушил всё, что было дорого? что толкнуло тебя на это?       он молча смотрел на меня, скользя замутненным взглядом от моего лица к сжатым кулакам. я обхватил его за воротник помятой рубашки и потянул наверх. податливое тело не оказывало сопротивления.       — ты чудовище, лишившее меня всего. ты монстр, заставивший страдать своих близких. неужели тебе не стыдно? неужели тебе настолько наплевать?! — пелена гнева заслонила мой взор, и мне показалось, что передо мной та фигура с черной жидкостью, вытекающей из глаз. с нахальной ухмылкой он смотрел на меня, и тогда мой сжатый кулак скользнул по его лицу. резкая боль в костяшках пальцев вернула ясность моим глазам, и я увидел перед собой его по-прежнему пустое выражение его лица. из носа быстрой змейкой побежала алая кровь. медленным движением руки он смазал её и посмотрел на свой испачканный палец так, будто ждал этого всю свою жизнь. странное восхищение в его взгляде вывело меня из равновесия, и я отпустил его послушное тело, которое тут же приземлилось на диван.       я ударил его... и он смотрел на меня с пониманием. ни капли страха, ни капли обиды. лишь терзающее меня понимание и одобрительная ухмылка на дрогнувших губах. светлая голова податливо поднялась, давая фиолетовому свету озарить его лицо. я не мог вынести его взгляда, поэтому направился к выходу. я отрекаюсь от него, потому что в нем не осталось ничего от прежнего Люцифера, которого так сильно любило мое сердце. остался лишь этот призрак, вызывающий мурашки холода, которые стадом пробегают по спине. как сказал Оззи, он никогда не станет прежним. никакая сила или отчаянная борьба не вернет мне его. покидая комнату, я осознавал это и становился еще более уверенным в собственном убеждении. но тут послышался голос, который окатил меня волной дрогнувших внутри меня воспоминаний:       — обернись! — с мольбой в голосе сказал он, и я остановился в дверях. — обернись...       на меня смотрели сияющие голубые глаза, на пару мгновений прояснившиеся в свете разноцветных огней. тот взгляд, который я знал, взывал к моему решению, лишь подтверждая правильность моего поступка. Люцифер смотрел на меня с нежной благодарностью и предвкушенной тоской. последний пунктир, удерживающий его на этой земле, стерт. я ухожу. и он взывает ко мне в мольбе: обернись и сделай выбор поэта. оставь в своем сердце искусственный мир, в котором всё живо. сохрани его, освещаемого солнечным светом, в глубине своей души, лелей и взращивай там, где нет ни жестокости, ни скуки. воспевай свою музу, уничтожив следы прототипа. слепи его из глины и сохрани обрывки его черт. обернись!

______________________

      вырвавшись из замкнутого круга страданий, я перебрался в Нью-Йорк. там меня встретил безумец, вечерами отпаивающий меня крепким алкоголем и залечивающий мои раны с помощью глубоких бесед до утра. его мудрость и участие помогли мне пережить очередную разлуку, смешивая мое чувство вины с осознанием того, что я не мог поступить иначе. его басистый голос неоднократно повторял мне те истины, к которым я рано или поздно пришел: есть в мире вещи, которые сильнее любви, и всё, что нам остается, это прятать в подвалах и чердаках нашего сознания осколки глубоких чувств, не давая никому права покушаться на них. смерть побеждает зло, она борется и с добром. смерть отвергает любовь и презирает ненависть. смерть — это белая дымка уходящей реальности и избавление от кошмаров. и как бы ты ни пытался переиграть её, она всегда прячет пару тузов в рукавах своей рясы.       я научился жить без него. не переживать о том, сколько на этот раз инъекций он ввел в свои взбухшие вены. не думать о том, как сегодня придется обманывать его, чтобы заманить в квартиру, превратившуюся в тюрьму для троих человек. по началу мне было невероятно больно привыкать к тому, что я совершил свой выбор, поставив на кон его благополучие. но я лишь крепче убеждался в том, что на тот момент не мог поступить иначе, пусть меня и до сих пор пожирает вечно голодное чувство вины. я не смог спасти его, не смог спрятать от жестокости этого мира. я стойко переносил ту долю, что выпала на мои плечи, но жизнь заставила меня пойти дальше, когда я осознал, что самым благоприятным исходом для меня будет отъезд и выход из этого чертова колеса боли и тоски по утраченному.       я бы не смог отстроить прежний мир без него, поэтому любовался руинами, которые сохранились внутри меня. на пепелище нашей любви родилась душащая меня ностальгия по тем временам, когда яркие солнечные лучи озаряли его нежно-розовое лицо. я с жаром молил небеса, чтобы они стерли в моей памяти моменты недавних месяцев, и дали мне возможность с тоской обращаться к прошлому, не омраченному тем кошмаром, в котором мы пребывали так долго. неужели этот короткий отрезок времени может перевесить всё то хорошее, что по-прежнему теплилось в груди? жизнь показала мне возможность: я смог пронести свет этих воспоминаний, не уронив их и не опошлив. и вспоминая это темное время сейчас, я лишь хочу сказать вам о том, что порой лучше выбрать призрачные осколки любви, чем её воплощение в другом человеке, деформировавшемся в нечто странное и абстрактное.       со временем тени и образы, преследовавшие меня во снах, прекратили с огромной силой сжимать меня в тисках скорби. исчезая один за одним, они освободили пространство, благодаря чему я смог позволить себе вдохнуть полной грудью. я присоединился к безумному журналисту, оставив компанию Морнингстара старшего и вызвав тем самым разочарование и обиду. никто, кроме Серы, не простился со мной, когда я покидал просторный офис.       на удивление, мне не пришлось просить безумца не упоминать его имя в своих материалах, потому что при встрече он сообщил мне о том, что это — целиком и полностью — моя история. он позволил мне распорядиться с ней так, как мне этого захочется, когда я буду полностью готов к открытому разговору с самим собой и общественностью. и сейчас, зная, что до конца моего радиовещания остается лишь пара выпусков, мне хочется отдать дань уважения тому безумцу, который смог проявить ко мне милосердие. он внушил мне, что я не должен позволить его голосу затихнуть или смешаться с сотнями других голосов. рано или поздно я должен был рассказать эту историю.       новый ритм жизни и хаотичные поиски зацепок увлекли меня с головой. я отдался делу, в котором увидел благое знамение. мне казалось в те времена, что сейчас нет ничего важнее этого дела, потому что тысячи людей жили в неведении и страхе. я искал сопереживание между строк их историй, полных страданий и невообразимой тоски, я видел в них то, что я не одинок в своей печали, и это осознание позволило мне выползти наружу. когда материал был готов к публикации, безумец узнал у меня, хочу ли я, чтобы мое имя украсило эту статью, понимая, какие возможные репутационные риски это может повлечь за собой. и мы сошлись на том, что он отпечатает свой труд только под своим именем.       тем не менее в профессиональных кругах, к которым он по-прежнему принадлежал, знали о том, что безумец действовал сообща с кем-то, и за мной началась настоящая охота: сотни вопросов, маломальские предложения и приглашения. я еле отбивался от внимания, обращенного к моей персоне, злясь на то, что эти хищники не удосужились найти смысл в каждом абзаце отпечатанного текста. они охотились за нами только из-за поднявшейся бури, но не из-за того, какую жертву и усилие мы совершили над собой, чтобы этот материал смогли увидеть миллионы жаждущих глаз. тем не менее безумец помог мне найти постоянную работу: он знал, что не сможет позволить себе использовать меня всё время, лишая возможности проявиться и выйти на свет, поэтому приложил усилия, давая различные рекомендации. и, говоря со студии нашей радиостанции, я благодарен ему за то, что в этих стенах я смог окрепнуть и обрести, наконец, силу собственного голоса.       однажды, когда мои раны почти затянулись, ночью раздался звонок. обычно я старался не брать трубки, отмахиваясь от постоянных предложений об интервью и попытках склонить меня к продаже инсайдерской информации. но почему-то на этот раз я, всё-таки, ответил, сонными глазами всматриваясь в ночную темноту. меня встретило странное молчание, и рука тут же потянулась, чтобы вернуть трубку на место, но вдруг я услышал голос, на мгновение заставивший меня замереть.       — прости меня, — прошептал он. внутри меня всё сжалось от нарастающей тревоги... столько месяцев я не слышал его голоса. стараясь убежать от мрачного прошлого, я столкнулся с его неожиданным возвращением. быстро взяв себя в руки, я строго спросил:       — Люцифер, ты трезв сейчас? — какое-то время меня оглушало молчание. злоба от несправедливости происходящего вскипала во мне, сменяясь раздражением.       — Аластор, прости меня, — еще раз прошептал он. я закрыл глаза, громко выдохнув.       — слушай, я позвоню тебе, когда ты будешь в себе, хорошо? — через мгновение прозвучали протяжные гудки, и я почувствовал облегчение. возможно, он хотел поговорить со мной, спустя столько времени, и я чувствовал готовность к разговору, пусть это и вызывало во мне легкий страх возвращения в круг собственной больной привязанности и страдания. но лучше позвонить ему на следующий день, когда он не будет находиться в наркотическом опьянении. я был готов выслушать его, если ему хотелось мне что-то сказать. обида медленно, но верно сошла на нет за время нашей разлуки, потому что я принял в свою душу благостное смирение с обстоятельствами, на которые я никак не мог повлиять.       со спокойным сердцем я лег спать, намереваясь после работы позвонить ему и узнать, что же надоумило его вновь посягнуть на мою жизнь. на следующее утро меня завлек вихрь рабочих задач, посылаемых невероятно деятельным безумцем, который хаотично расставлял свои картины, написанные пастелью. мне казалось, что энергия в нем никогда не затихала, видя, как он ловко переключается от одного дела к другому.       весь день я был занят поиском необходимой для него информации, штудируя газетные выпуски и справочники в библиотеке, находящейся не так далеко от его небольшого офиса. под вечер мы вместе отправились в бар, чтобы пропустить пару-тройку стаканов виски и обсудить его грандиозные идеи. вернувшись домой лишь к ночи, я быстро принял душ и приготовился ко сну. яркая настольная лампа освещала мою комнату, заставленную бумагами и вырезками из газет и журналов. сонные глаза медленно скользили по очередному справочнику, который я прихватил с собой для того, чтобы к утру удовлетворить просьбу своего эксцентричного начальника. сон тихими напевами проникал ко мне, и я, освещаемый теплым электрическим светом, погрузился в глубокую дрему, из которой меня вырвал крик телефона.       медленно я проследовал в коридор, пока тишина отчаянно боролась против протяжного трезвона, и подошел к телефонному аппарату. одним движением руки я прислонил трубку к уху.       — да? — сонно проговорил я, медленно моргая слипшимися глазами.       — Аластор, — голос Михаила прозвучал на другом конце. — он умер... Люцифера больше нет с нами...