3

«Lately, I've been, I've been thinking I want you to be happier, I want you to be happier»

Несмотря на то, как легко удалось погрузиться в сон, Сугуру отнюдь недолго пробыл в этом прекрасном состоянии забытья: не прошло и двух часов, как он проснулся, и теперь просто лежал, наслаждаясь моментом. За это время Сатору успел обвиться вокруг него всеми конечностями, словно дикий виноград. Как ни странно, дискомфорта это не доставляло, а наоборот — соприкосновение с голой кожей разливало по всему телу ощущение небывалого спокойствия. Мерное сопение, в свою очередь, добавляло завершающие штрихи этой чудесной картине, которая отгоняла любые дурные мысли и переживания, автоматически отсылая их в папку «спам». Хотелось бы послать подальше и все физиологические потребности, ведь в данный момент совершенно не до них, но у желудка были другие планы. Жаль, проклятиями, что обретают под действием техники форму разноцветных сфер, нельзя было насытиться, например, на несколько дней вперед. Была бы хоть какая-то положительная сторона у необходимости перманентного поглощения этой гадости, порой даже слишком невыносимой на вкус. Но делать нечего, и, решив воспользоваться своим ранним пробуждением, Сугуру с крайней осторожностью покидает кровать, чтобы не потревожить сон Сатору. Будучи в бессознательном состоянии, он все-таки пытался за что-то ухватиться, и тогда Сугуру подсунул ему свою подушку, которую тот с явным энтузиазмом принял и прижал к себе, так ни на секунду не выйдя из состояния сна. На этот вид невозможно было насмотреться вдоволь. До чего же Годжо красив, даже когда просто спит: такое прекрасное умиротворенное лицо, помеченное вскользь на щеке лучом солнца, нашедшим лазейку в неплотно сомкнутых шторах; светлые волосы небрежно разбросаны на подушке, практически сливаясь с цветом наволочки; пышные ресницы трепещут, вторя движением крыльев бабочки; и мягкие губы, теперь беспрестанно манящие к себе. За неимением альтернатив, Сугуру постарался «сфотографировать» глазами то, чем сейчас с нескрываемым удовольствием любовался, чтобы многим позднее обратиться к этому кадру в попытке согреть запечатанную по своей воле в холоде душу. Оторвавшись нехотя от созерцания, он все-таки оделся и покинул номер. Поиски провизии не отняли много времени и, зайдя в первый попавшийся комбини, Сугуру выбрал пару на взгляд самых аппетитных бэнто, несколько банок холодного кофе и, конечно же, не забыл прихватить на радость Сатору немного сладостей. Возвращаться он не торопился, решив прогуляться по уже знакомым местам, ведь Сатору наверняка проснется еще нескоро. Стояло лето с присущей ему высокой температурой, но здесь жара ощущалась иначе, нежели чем в Токио. Легкий ветер временами обдувал лицо, охлаждая разгоряченную кожу и равномерно развевая черной вуалью распущенные волосы. То ли воздух в этой части страны какой-то другой, то ли у этого есть иная причина, но даже дышалось куда легче, чем ранее. Сугуру невольно улыбнулся, ощущая прилив сил, и было абсолютно неважно, что за последние двое суток он практически и не спал вовсе. Энергия черпалась из более значимого источника, чем привычный сон, и все мысли были заполнены до края лишь одним: любимым человеком. «Какая банальность», — подумал Сугуру, но даже обесценивание не смогло стереть с его лица глупую улыбку. Казалось бы, быть влюбленным и таким окрыленным этим — это скорее удел простых смертных. А они — маги — не для того на этот свет появились, чтобы предаваться столь заурядным чувствам, лишь отвлекающим от основной миссии. Но он лишь в очередной раз ошибся, ровно как и в тот момент, когда без раздумий принял за безусловную истину то, что он обязан защищать слабых по факту своего рождения. Более ему это не интересно: ему все равно на слабых. Но для него бесконечно важен один единственный человек, который волей случая полностью противоположен оным. Сатору. Сам толком не осознавая, зачем это делает, он начал беззвучно повторять его имя одними лишь губами, смакуя каждый слог. Вот ведь — даже имя звучит красиво. Подстать ему, в сущности. Очередной порыв ветра вернул блуждающий разум к реальности, и Сугуру вмиг остановился, застигнутый врасплох резким желанием увидеть Сатору. Теперь каждая секунда, проведенная с ним, стала иметь наивысшую ценность в системе координат Гето. И вот он уже быстрым шагом возвращается назад, в гостиницу, где обнаруживает его все так же сладко спящим. Он присаживается на кровать поближе к нему и аккуратными движениями начинает убирать челку, а после, войдя во вкус, обнаруживает себя распутывающим белые волосы нежными прикосновениями пальцев. Сатору медленно, совсем не спеша, открывает глаза, фокусируется на Сугуру и улыбается, лишь сильнее прижимаясь к ласковой руке. — Доброе утро, — голос с легкой хрипотцой после сна. — Доброе, Сатору, — сдержать улыбку просто невозможно, хотя мышцы лица, не привыкшие к такой нагрузке, определенно начинают уставать. — Давно встал? — Не очень. Успел, вот, до магазина дойти, — он продемонстрировал небольшой пакет, — а то кроме нескольких банок пива, что с собой кое-как протащил, у нас больше ничего и нет. — Если не взял дайфуку, можешь возвращаться туда, откуда пришел. Ответом послужила коробка с желаемой сладостью, которую Сугуру достал из пакета и протянул ему. — Да ладно? — со светящимися от радости глазами Сатору подскочил на месте и выхватил коробку, принявшись в спешке ее распечатывать, но вскоре резко остановился. — Так, это подвох? — он посмотрел исподлобья на неожиданно расщедрившегося Гето. — Никакого подвоха, — он помотал головой в подтверждение своим словам. — То есть ты даже не начнешь зудеть, что «господи, это же так вредно, как можно столько сахара уплетать, Сатору, никакая обратная техника не вылечит твои зубы и сахарный диабет»? — Сатору утрированно повторил любимую фразу друга его же голосом. — Да ешь ты уже, господи, — Сугуру взъерошил так старательно расчесанные ранее пальцами светлые волосы и сам принялся за бэнто, изредка поглядывая на довольное лицо друга, жадно поедающего любимую сладость.

***

— Так это был нервный срыв? Истерика? Или что-то другое? — Мне почем знать. У нас же нет курса по психологии или чему-то такому, как ты мог заметить. — Думается мне, что это большое упущение. Время шло к вечеру, а солнце, уже изрядно подуставшее согревать собой дружелюбный остров, стремилось спрятаться за горизонтом от чужих глаз. Еще днем Сатору изъявил желание не тратить время на достопримечательности и заняться чем-то более продуктивным. В его понимании это означало недолгую из-за большого количества времени, затрачиваемого на дорогу, прогулку по полюбившемуся ранее океанариуму и, конечно же, посещение знаменитой торговой улицы Кокусай-дори. И если к первому у Сугуру вопросов не было, то выбор второго места его озадачил. — Да там же одни безделушки и больше ничего интересного. — Там еда, Сугуру. Много вкусной еды. А безделушки — лишь приятное дополнение. — Как же мало тебе требуется для счастья. Сугуру честно старался дать Сатору, который присасывался, словно клещ, к каждой первой лавке, утолить свое любопытство. Но долго находиться среди столь большого количества людей Сугуру физически не мог, и Годжо это понимал. Поэтому, приобретя немного сувениров и набив желудки экзотической едой, они все-таки направились в сторону выхода с улицы, когда Сатору снова, отпустив руку Сугуру, помчался на всех парах к очередному магазину. Оставалось лишь, закатив глаза, последовать за ним. — Сугуру, смотри! — Сатору восторженно указал пальцем в сторону витрины. — На что конкретно из этого многообразия хлама? — Что ты все нудишь, как дед? Лучше смотри, — Сатору взял два брелока, поднося к лицу Гето, — какие классные рыбки! Так еще и такие детализированные. И все же, несмотря на ворчание Сугуру, Сатору не согласился уходить, пока не купит их. В итоге тот, что белого цвета, он радостно вручил Гето, а себе оставил черный. Пополнить коллекцию памятных вещей было как нельзя кстати, но знал ли Сатору, что самцы именно этого вида рыб не уживаются вместе, что непременно ведет к гибели более слабого из двоих столкнувшихся на одной территории... Наверное, не знал. Поэтому Сугуру старается не концентрироваться на этом то ли совпадении, то ли знаке свыше и просто радоваться тому, что Сатору проявляет внимание таким незамысловатым способом. В конце концов ситуация, в которой он оказался, более чем располагает к проявлению символического мышления. Теперь, сидя на берегу моря и вглядываясь в лазурные воды, они любовались представшим перед ними видом. — И почему ты считаешь это упущением? — Ты молчишь, заперся глубоко в себе и варишься в этом компоте в одиночку. Кто знает... может, будь у меня больше знаний в этой сфере, я бы смог увидеть нечто большее даже в твоем молчании. Сугуру ничего на это не ответил, продолжая неотрывно всматриваться в горизонт. «Мог ли у этой истории быть другой исход, если бы Сатору знал, что у меня на уме? Вряд ли. Разве что моя жизнь закончилась бы до того, как я запачкал руки в крови. Наверное, в этом даже был бы смысл», — подумал про себя Гето. Но жалеть ему не приходится. Сейчас он рад быть именно здесь и смотреть, как Сатору наконец-то снова часто улыбается, искренне смеется, хватает его по поводу и без за руку, обнаружив в себе, по всей видимости, неожиданную тягу к прикосновениям. Кажется, он даже выглядит счастливым. — Сугуру? — М? — он повернулся, хотя понимал, что темные линзы очков не дадут ему увидеть желанных глаз. — Спасибо. За все... это, — он все-таки снял очки на радость Сугуру, находя важным установить зрительный контакт. — А еще я очень боялся, что теряю тебя. Не закрывайся от меня, пожалуйста. Я более не буду требовать объяснений или как-то давить на тебя, только знай — когда будешь готов, я буду рядом и выслушаю тебя, — так непривычно видеть эти глаза взволнованными, лишенными твердости и решительности. — Какой же ты все-таки красивый, — Гето смотрел на него, словно влюбленный по уши подросток. Хотя, наверное, так оно и есть. — Ты... Чего ты тему-то переводишь? — он вернул очки на положенное место, потому что не хотелось признавать и показывать своим видом, что именно от Сугуру эти слова звучат совсем иначе, нежели чем от толпы девушек, которые видят в нем лишь красивую обертку. И пусть формулировка комплимента абсолютно такая же, Сатору понимает, что Сугуру имеет в виду другое: он уже рассмотрел эту обертку с каждой стороны, аккуратно распаковывал долгое время, а далее — изучал на протяжении не одного года то, что за ней сокрыто. И все еще считает красивым? Осознание этого приятным ощущением отдается где-то внутри — в грудной клетке — и теплом разливается по всему телу. Однако вместе с тем приходит понимание своей слабости, которое не сочетается с подаренным вместе с фамилией и унаследованными техниками статусом. В семье с самого детства неустанно твердили, что в любви силы не сыщешь — она лишь для слабых. Легко подчинить ребенка своей воле, когда изолируешь его от всего мира и, следовательно, от любых других точек зрения, поэтому Сатору впитал в себя это мнение, отождествляя его со своим собственным. Поэтому он высмеивал долгое время это чувство. Поэтому он отрицал любую привязанность к кому-либо, даже когда факт ее наличия был очевиден. Поэтому сейчас он чувствует себя в высшей степени уязвленным, потому что понимает, что любит. Это короткое слово — любовь — бьет набатом в голове, предупреждая о том, что рано или поздно он поплатится за свою слабость, если сейчас же не отринет это чувство. «Уже поздно, я облажался», — думает Сатору и улыбается этому, идя наперекор инстинкту самосохранения. Он долго бежал от этого чувства, еще даже не зная его названия, но теперь отказываться от него не готов. Ведь, как оказалось, оно сопряжено с тем пьянящим ощущением счастья, которое и разливается в нем с момента признания Сугуру красоты его души. В это мгновение, сам того до конца не осознавая, он отрекся от звания Сильнейшего, потому что отныне у него есть слабость, и эта слабость обернется для него тем еще проклятием.

***

Когда Сатору очнулся от размышлений и последовавших за ними озарений, он осознал, что Сугуру рядом нет. Возникшая тревога ушла так же быстро, как и пришла, ведь нашелся он всего в пяти метрах стоящим по щиколотку в воде. Сатору встал с песка и отряхнулся. От переполняющего счастья он не успел даже подумать, как уже прыгнул с разбега на спину Гето, а тот, не ожидавший такого подвоха, не смог сохранить равновесие, и оба парня по итогу оказались в воде. Никто не пострадал от падения, не считая Сугуру, который теперь лежал на спине, промокая все больше, с широко распахнутыми глазами в непонимании происходящего, пока Сатору, сидя верхом, покрывал все его лицо мелкими поцелуями, находя время и на то, чтобы посмеяться в перерывах между делом. — Сатору, прекрати! Нам и так теперь сырыми возвращаться в город, — он пытался оторвать от себя липнущего друга, чтобы выбраться из воды, чем вызвал обратный эффект: теперь он полностью обездвижен. Вместо ответа его лишь затянули в долгий и глубокий поцелуй. Пришлось капитулировать, ведь оружие, которое применил Сатору — единственное, перед которым Сугуру абсолютно бессилен. Поэтому он кладет ладонь тому на затылок, притягивая еще ближе к себе и желая слиться воедино. Для Сатору этот поцелуй был с ярким привкусом кофе и пряностью табака, тогда как Сугуру вновь наслаждался долгожданной сладостью, которой, казалось, был пропитан весь Годжо с головы до пят. Сердца обоих бились с бешеной скоростью, вызывая легкое головокружение. В момент, когда воздуха стало критически не хватать, Сатору разорвал поцелуй, оставив один короткий напоследок, и стал с улыбкой рассматривать Сугуру, не меняя удобного положения. Даже когда дыхание у обоих уже пришло в норму, Сугуру не смог найти слов, но нашлось несколько у Сатору: — Никогда не чувствовал себя таким счастливым, как рядом с тобой. Голубые глаза, казалось, сияли в этот момент куда ярче, чем восходящее солнце, и все это сияние прекрасных глаз было направленно именно на него — на Сугуру. Накатившая волна счастья разрывала каждую клеточку тела, обращая их в разноцветный фейерверк. Реальность же норовила испортить момент, осыпая голову ужасающими мыслями о том, что все это закончится уже завтра, что ничего подобного в его жизни больше не повторится, что в следующий раз они встретятся уже врагами, что он больше никогда не увидит эти глаза такими же нежными и любящими, как сейчас. Но, кажется, Сугуру уже приспособился к тому, чтобы весьма успешно прогонять эти мысли, потому что впереди еще будет вся жизнь на то, чтобы утопать в боли, одиночестве и сожалении. Сейчас же он выбирает быть самым простым подростком, которому было даровано в первый и последний раз влюбиться. Поэтому удержаться от того, чтобы все-таки озвучить те самые заветные три слова, он уже не может: — А я вот люблю тебя, Сатору.

«Then only for a minute I want to change my mind 'Cause this just don't feel right to me I wanna raise your spirits I want to see you smile but Know that means I'll have to leave»