Кошмар во сне, кошмар наяву

Холодный воздух проникал внутрь, сковывая лёгкие и обжигая горло, при каждом, быстром и едва насыщаемом кислородом, вдохе. Этот юноша отчаянно желал сбежать. Бежать как можно дальше, не жалея ни той малой кромки сил, ни своего ослабленного тела, мыслями находясь там, где он сможет быть в безопасности. Ветра, продуваемые со всех сторон одиноко стоящие деревья в ночном осеннем лесу, нещадно терзали его тёмно-серое одеяние, опаляя оставшееся без защиты изувеченное битвой лицо. Некто или нечто гналось за ним, с каждой секундой становясь всё ближе, заставляя ускорить работу своих ног. Они уже заплетались от изнурения, готовые в любой момент предать хозяина. Это слишком предсказуемый итог неравной гонки. Споткнувшись о торчащий из земли старый, подгнивший корень, пепельноволосый успел сгруппироваться, избежав дополнительных травм. Но нужное так время было потеряно, и если раньше он имел мизерный шанс спастись, то теперь у него его совсем не было. Преследователь глухо хмыкнул, переходя с бега на быстрый шаг. С насмешливым огнём в глазах, пристально наблюдая за попыткой подняться, противник, быстро сократив расстояние меж ними, не сдерживаясь, пинает ногой в грудь. Томаш заблокировал удар, но устоять не смог. Сделав неустойчивый шаг, пал на колени. Очередная попытка встать закончилась болью в переносице, струйками крови стекающими к тонким губам, а следом — резкий тяжёлый звук, раздавшийся из-за грубого соприкосновения его затылка с холодной, вязкой после недавнего ливня, землёй. — Ты разочаровал. — раздался где-то там, сверху, пренебрежительно, голосом трескучего мороза. Слишком знакомым. Его он слышал очень часто — сотканный из нескончаемых упрёков, приказов, не допускающих возражений, и наставлений, не раз спасших его жизнь. А сейчас пытающийся эту же жизнь у него и забрать. Неожиданное открытие заставило посмотреть на своего преследователя. Но вместо лица он видит искажённую массу, пытающуюся вылепить подобие отдалённо знакомых человеческих черт. Эта картина вызывала отвращение и породила искру страха, которую он старался подавить. Стоявший над ним человек сдавливает ботинком его горло, но слабые, обессиленные пальцы не способны и на сантиметр сдвинуть этот груз. Колюче, желая принести как можно больше боли напоследок, воин в синем произносит: — Но я никогда не ожидал от тебя многого, Томаш. Скрип металлической двери выдëргивает из сна, заставляя вернуться в ещё более мрачное настоящее. Он судорожно дышит, вдыхая ставшей привычной смесь гнили, крови и лекарств, по его лицу стекает пот, и мокрое от лихорадки тело трясёт. Он приподнимается, заставляя железные пружины больничной кровати неприятно заскрипеть, и смотрит вперёд, сфокусировав всё своё внимание на вошедшего колдуна.

***

Старая больница, расположенная высоко в горах, окруженная снегом и многовековыми соснами. Территория давно покинутая людьми, но обильна дикими, голодными в это время года, зверями. Уголок тишины, рай для социальных изгоев. Отсутствие хозяина заметно в каждом уголке этого, давно покинутого, здания: рушащиеся от времени каменные стены, отсутствие стекол в окнах, а если они и есть, то покрытые толстым слоем пыли, грязи и трещин, внутри же всё было уничтожено руками вандалов. Крепкие решётки на окнах и металлические двери - единственное, что осталось не тронутым ни временем, ни людьми, ведь делали их на совесть. Всё для того, чтобы у пациентов не было и шанса на побег. Нынешний хозяин, самовольно занявший эти тихие места с ужасающей предысторией, совсем злодея не интересовавшей, прятался здесь, большую часть своего времени занимаясь исследованиями. Естественно, проводимые изыскания не вписывались в идеи гуманности, и эта лечебница с его приходом снова зазвучала криками, пропиталась болью невинных. Томаш Врбада был из числа этих несчастных. Только держался он лучше и дольше большинства, даже спустя два месяца имея надежду на то, что сможет выбраться отсюда. Хотя, признаться, она, не без помощи колдуна, понемногу начинала таять, превращаясь в тягучую апатию. Поначалу он ведь и правда боролся, нападал, получая в ответ многочисленные травмы, но все эти попытки не приводили к успеху. Шан Цзун был хитрее и не попадался на его слабые уловки. Но он был вынужден пользоваться ими из-за отсутствия своих сверхъестественных способностей, на которые он так часто ранее полагался. Не было сомнений, их пропажа - дело рук колдуна, но понять, что именно их блокирует, за всё то время проведённое здесь, Томаш так и не смог. Скверный результат, но для него по-другому в этой ситуации и быть не может. Тугие стальные пруты, портящие вид из маленького окошка, неприступная железная дверь и каменные стены толщиной с ребро его ладони — эти препятствия он не смог преодолеть физически. С каждым днём он становился ещё более слабой версией прошлого себя. И даже его разум распадался на мелкие куски не выдержав яда, вводимого Шан Цзуном. Испытываемый на нём препарат, разрушал клетки мозга, вызывая проблемы с воспроизведением и сохранением воспоминаний и образов минувших дней. В его памяти образовалось слишком много брешей, а лиц многих знакомых он уже не мог вспомнить. И всякий раз, просыпаясь от очередного кошмара, Томаш был не в силах понять, были ли просмотренные кадры обычным сном или отголоском его прошлого.

***

Закрывая за собой дверь на ключ, другой рукой он удерживал миску с густой, приготовленной по-простому, похлёбкой. Брюнет мельком окинул место заключения своего пленника, когда-то бывшей довольно хорошей палатой, а сейчас едва походившее для долгого, не без вреда для здоровья, пребывания. Остановился взглядом на парне, изучающее разглядывая его, подобно учёному рассматривавшему изменения в своей лабораторной зверушке. Хотя, так оно и было. — Снова снился кошмар, Томаш? — он задал этот вопрос так буднично, будто обсуждая кексы миссис Бейкер в кондитерской из городка неподалёку. Без грамма интереса, волнения или хотя бы удовольствия, привычного для такого отброса, как он. Но в ответ ему была тишина. Седовласый даже не смотрел на него, интересуясь больше рисунками на сизых стенах, созданные опавшей краской. Такая разительная разница, если сравнивать с прошлым, когда он огрызался на любые слова колдуна. В последний месяц их разговоры были излюбленным делом для Шан Цзуна, ведь его собеседник обладал умением ловко парировать словесные нападки. В этом и была его ценность, разбавляющая скудные на развлечения дни в забытом захолустье. — И что же там было? — задавая вопрос, он пересекает комнату быстро, чтобы поставить обед на деревянный столик, расположенные в двух шагах от кровати. Мимолётно хмурится, не дожидаясь ответа, и, развернувшись к пленнику, задаёт иные вопросы, пытаясь медленно вывести его из равновесия: — Может, тот день, когда ты потерял семью? — и снова никакого отклика. Чуть погодя он продолжает очередную порцию слов, добавляя в них немного большей живости в интонации, приправляя толикой яда. — Узнав о истории твоей жизни, меня всегда удивляло то, как быстро ты с этим смирился. Дать обмануть себя речами о долге, каком-то глупом предназначении, и жить бок о бок с убийцами своих родных. Шан Цзун сократил то малое расстояние между ними, сел на край его, лишённой удобства, кровати на что она разразилась очередным противным для слуха скрипом. Рассматривая осунувшееся, но всё ещё не утратившее красоты, лицо, он поймал себя на мысли, что слишком долго на него засматривается. — Такими темпами ты и еду из моих рук будешь принимать с радостью, да, Томаш? — он тянется к нему, захватывая пальцами подбородок, заставляет посмотреть на себя. Встречаясь со злыми глазами напротив, не может сдержать ехидный оскал. Его руку, сжимая запястье, грубо сбрасывает чужая. Такая реакция радует, будоражит и заставляет продолжать досаждать невольнику. — Но я не собираюсь перекладывать всю вину на воинов Лин Куэй. Настоящий злодей здесь тот, кого ты так сильно боготворишь и чью волю стремишься исполнить. Те люди были орудием Лю Кана, он убил твою семью, чтобы история пошла так, как ему было нужно. — колдун медленно опускает взгляд, проходясь по бледной шее, футболке, забранной недавно у другой жертвы и отданной пепельноволосому, останавливается на сжатых в кулаки руках, сдерживаемых в порыве набить брюнету морду. — На твоём месте я бы уничтожил и клан, и Лю Кана. — Ты — не я, Шан Цзун. — твёрдо и безапелляционно произносит воин дыма, с ненавистью отвергая, извергнутую из рта преступника, мысль. — Мы похожи намного больше, чем ты можешь представить. Мы оба убийцы. — Но я никогда не мучил и не лишал жизни невиновных. — А разве есть разница? — он слегка склоняет голову набок, щурясь, будто услышал что-то крайне весёлое, продолжая сохранять свою гнусную улыбку. — Как же там обычно говорят эти лицемеры, стоящие на стороне добра? Убийство есть убийство, да? После смерти нас ждёт один путь, не зависимо от количества и качества жертв, Томаш. — Почему из твоего рта постоянно выходит какая-то херня? — в висок ударяет острой резью и последнее слово Смоук выстанывает на выдохе. Головные боли были его частыми гостями, навещая по несколько раз на дню и с такой силой, что сами собой из глаз могли течь слёзы. — Почему я вообще должен тебя слушать? — В этом-то и вся твоя проблема. Послушав меня, встав на мою сторону, ты бы избежал того... — он чуть поднимает руку на уровне груди, разводя ладони в стороны, обводя жестом и взглядом место, в котором находится его пленник. — … что тебе удалось пережить. — И обречь всех живущих на погибель? Исключено. Говоря эти речи, Томаш, стараясь как можно незаметнее, тянется рукой за спину, проникая под подушку, нащупывая свой шанс на спасение. Это был старый обломок металла, деталь его кровати, которую удалось извлечь и заточить до острия об другой похожий кусок. — Я не Би-Хан. Ни силой, ни властью тебя меня не соблазнить. — воин сжимает шершавую, прохладную рукоять наскоро сделанного оружия, отдалённо напоминающий нож, готовый напасть в момент, когда пленитель потеряет бдительность. — Знаю. — Шан Цзун слегка смеётся, вспоминая о том дне, когда смог так легко переманить Грандмастера Лин Куэй на свою сторону. Непревзойдённый болван, которого одурачить было проще простого. — Но я смогу найти к тебе подход, Томаш. Колдун покидает неудобную кровать, одновременно с тем лезет в левый потайной отворотный карман своего одеяния, достаёт оттуда шприц с ядовито-красным содержимым. Смотрит на своё детище с нескрываемым восхищением, а следом и на своего драгоценного пленника, и произносит: — Время принять лекарство. Наклоняется над ним, пропускает пальцы между прядями, сжимая волосы в кулаке, доставляя болезненные ощущения мужчине, который, как и обычно, вида не подаст насколько неприятна и унизительна для него эта процедура. Наклоняет голову влево, предоставляя своему взору беззащитную кожу. Он мог бы выбрать и другое место для инъекции, но шея казалась самой притягательной частью тела. На одном выдохе, дует на оголенный, влажный и разгоряченный от лихорадки, участок. Тихонько посмеивается, ощущая, как Врбада напрягся, перенося эту ничтожную пытку. Отвлёкся, почти пропустил атаку исподтишка, вовремя выпустив лезвия у собственного лица, пересекая попытку невольника воткнуть своё оружие ему в глотку. Секунда, всего одна секунда, и он бы харкал своей же кровью. Повезло, что воин был не в своей самой лучшей форме. Слишком расслабился, перестал воспринимать всерьез, и это чуть не привело к его гибели — непозволительная ошибка. Страх сменился злостью, отразившись омерзительной гримасой. Сильно сжатый в ладони шприц раскололся, мелкими осколками стекла проткнул кожу и вогнался в плоть. Кровь, смешавшись с лекарством, капала на одеяло. Игла лежала на той же ткани, рядом с пятном красной жидкости. К ней вскоре присоединился и металлический поршень, в момент когда колдун расслабил руку. Отпустив, наконец, волосы Врбады, он хватает его за шею и прижимает к кровати, напирая не заточенной стороной лезвий на его подобие ножа. — Разве я не был милосерден к тебе?! — срывается на крик, сам от себя не ожидая такой эмоциональности, поддаваясь захлеснувшим чувствам. Опершись коленом в кровать, вдавливает ещё сильнее, а та скрипит, казалось, более не способная вытерпеть излишнюю нагрузку. Тело под ним хрипит, силится противостоять, даже использует ноги, сцепив их вокруг шеи, пытаясь задушить ими противника, но долго этой схватке продлиться не было суждено. Смоук ослабляет хватку и, в конце концов, вырубается. Шан Цзун перехватывает его "нож", возвращая и свои лезвия, закрепленные фиксаторами, на наручи. Второй рукой скидывает с себя его ноги, размещая их туда же, где они лежали ранее. Убирает части разломанного шприца, вытащив и то, что вонзилось в его ладонь, выкидывая повреждённое в миску, где была едва тёплая похлебка. Туда же скидывает и самодельное оружие, расплескав густой суп по столу. Он вновь возвращается к мужчине, садится на то же место, рассматривает его, тянется окровавленной рукой к щеке, но останавливается на полпути. Опускает голову на свои же ладони, вздрагивает туловищем, замирает на секунду, подавляя себя, а после не в силах сдержаться, разливается раскатистым смехом.