так хочется прижаться к ней

В горле снова ком, а сердце снова болит. Сколько лет прошло, а он всё там же — маленькая церквушка в их таком же маленьком городе. Вновь этот багряно-кровавый бархатный гроб, отвратный запах ладана и воска, звук колоколов и басистый голос священника. Она никогда не верила в Бога, даже мужа своего нехотя в церковь привезла на отпевание — бабка так захотела. Видимо, даже умереть у неё по-своему не получилось. Она была несчастна всю жизнь. Жестокие родители задавил её, заглушили голос, не дали и толики надежды вырасти из комнаты с ковром на стене и хрусталём в шкафу-стенке. Вышла замуж она не по любви — убегала от отца, — за первого попавшегося, даже не симпатичного. А потом и поплатилась за безрассудство. Муж и отец уже трёхлетнего ребёнка оказался наркоманом, да ещё каким — героиновым. Побои и крики сменялись полным безразличием и пропажей на несколько дней, а то и недель. Лишилась она не только спокойствия, но и денег — зарплата вся уходила на семью, включая уже немолодую мать, и на долги мужа; но ему и денег стало мало — постепенно стали выноситься вещи из квартиры. Вынес не всё, не успел — умер, когда сыну было тринадцать. А дальше жизнь с пожилой матерью в одной квартире, одиночество, постоянные придирки и конфликты, бедность и, наконец, запои. Куда же ещё она могла деться от этой отвратной жизни? Так и померла, пережила мужа почти на двадцать лет. А он всё стоит и не может поверить. Хоронил уже родного отца, всё помнил, будто вчера стоял на том же месте, только ростом был мелковат да волос было поменьше. И подумать тогда не мог, что на его веку и мать родную в землю положить. А ведь раньше бежал от неё. И дня они не могли прожить вместе — словно спички, загорались оба от одной мелкой искры. Как шестнадцать стукнуло, как девять классов окончил, тут же собрал вещи и переехал в сдающуюся комнату в общежитии. А сейчас? Сейчас хочется ещё хотя бы раз увидеть её, живую, прижаться к ней, извиниться за всё, пожалеть. Тихое «прости» тонет в заунывном пении священника. Хочется выть, хочется кричать, хочется рыдать, хочется упасть на колени, хочется молить о прощении, хочется попросить у Бога хотя бы ещё одну минуту, чтобы проститься. Хочется. А что можется? Владимир поднимает глаза вверх, разглядывает фрески и иконы; взгляд скользит выше по иконостасу, доходит до окон, из которых в церковь льётся дневной холодный свет. Знак это? В храме всё знак. Владимир смотрит, не отрываясь: всё ещё светло, ни туч, что закрыли бы солнце, ни ещё более ярких лучей. Ничего. С дрожащих губ спадает тихое: Ты снова молчишь. Мы оба знаем, как мало надо мне теперь. Но ничего не поменялось. Так же хотелось стенать, задыхаться от обиды и утопать в слезах. Да тело не слушает, только дрожит и крестится, когда надо. Выходя из храма, Володя закуривает, вновь смотрит на небо, после на золотистый крест. Ни облачка не проплыло, даже ветра не было. Твой сын, Иисус, тебя так молил Открыть смысл мук и позора пред Смертью его на кресте. Боже, и что средь пустынь Сыну ты отвечал? Затягивается, проходится глазами по куполу, замечает пару воронов, что улетели, когда зазвенели колокола. Озлобленный, мстительный, но вместе с тем опустошённый взгляд. О, знаю я. Да, знаю я. Выкидывает окурок в ближайшую мусорку, последний раз оборачивается на храм и грубо, ядовито выдаёт: Ты так же молчал. Больше он сюда не вернётся. Кто бы не умер, что бы не произошло, да хоть метеорит упадёт — Владимир здесь больше не появится. Этот город и так пропитан его детской печалью и одиночеством, храм же — собрание всего тёмного, ненавистного, лицемерного на земле. Пусть он погибнет завтра, пусть эта тягучая боль в сердце никогда не пройдёт, пусть голова всегда будет полна мрачных, убивающих изнутри мыслей, пусть ком в горле с каждым днём будет лишь расти, пусть даже Господь существует, но он больше никогда не обернётся. Не увидит позолоченный крест, не услышит звон колоколов, не зацепится взгляд на старушках в цветных платках и с охапкой свечей в руках, не почувствует похоронный бархат в золотой вышивкой своими ладонями и не встретится со смертью, давней знакомой, вновь.