31. Карма

      Фигура Сяо в зале исчезает беззвучно. В один миг он стоит, вцепившись в стол, его глаза полны ледяной ярости, а в следующий — только пустота и опрокинутый стул. Никто из присутствующих не успевает моргнуть. Моракс лишь сжимает кулак, его челюсть напряжена. Он знает, куда отправился его якша. И знает, что остановить его сейчас невозможно.       Ущелье встречает Сяо холодом, сыростью и запахом крови. Резкий, металлический, невыносимый запах, перебивающий даже аромат ночных трав и мха. Луна скрыта тяжелыми тучами, и единственный источник света — несколько факелов, кое-как воткнутых в расщелины скал. Их неровное, дрожащее пламя отбрасывает длинные, искаженные тени на каменные стены.       Тишина. Не та праздничная тишина ожидания, а мертвая, давящая. Только всхлипывания, тяжелое дыхание и шорох гравия под ногами.       Сяо стоит на краю небольшой ровной площадки, окруженной скальными выступами. Его темный плащ застыл, не колышется ветром. Глаза, привыкшие к тьме, мгновенно выхватывают картину: несколько фигур, сгрудившихся у стены, и одно тело, распластанное на земле в центре.       Его отряд. Пятеро младших якш. Все в крови. В своей или в чужой — не разобрать. У одного рука висит плетью, неестественно вывернутая. Другой сидит, привалившись к камню, и зажимает рукой глубокую рану на боку — сквозь пальцы сочится темная, почти черная кровь. Третий трясется мелкой дрожью и шепчет что-то, глядя в одну точку. У четвертого рассечена бровь, и кровь заливает половину лица, смешиваясь со слезами.       И Воробей. Он стоит чуть в стороне от остальных, опираясь на копье, как на посох. Его лицо бледнее обычного, на щеке — глубокая царапина, из которой сочится сукровица. Но он держится. Он смотрит на тело на земле, и в его глазах тупая, всепоглощающая боль. Он первым замечает Сяо.       — Генерал… — Его голос срывается, звучит хрипло, как у умирающего. Он делает шаг, спотыкается, но удерживает равновесие. — Вы… вы пришли. Мы… мы не знали… Он…       Воробей не может продолжать. Он обводит рукой вокруг — окровавленные камни, разбросанное оружие, лужи, в которых отражается дрожащее пламя факелов.       Сяо не отвечает. Он смотрит на тело. Молодой якша по имени Сюй. Тот самый, что еще вчера на построении весело подмигивал соседу. Тот, кто просился в расширенный патруль, чтобы быстрее получить повышение. Сейчас он лежит на спине, его глаза открыты и смотрят в черное небо, но в них нет жизни. Его одежда разорвана в клочья — следы не только от ударов клинков, но и от его собственных, когтистых рук, которыми он рвал на себе грудь, пытаясь унять душащую его тьму. На губах застыла пена с кровью. Из-под пальцев торчат обломанные когти.       Сяо подходит ближе. Его шаги бесшумны, но кажется, что каждый шаг отдается гулким эхом в сердцах выживших. Он опускается на корточки рядом с телом. Его рука, обычно такая стремительная в бою, медленно тянется к лицу мертвого якши. Он закрывает ему глаза, не говоря ни слова.       — Докладывайте, — произносит он, вставая. Голос его так же холоден и ровен, как всегда, но в нем нет прежней стали. Только усталость: тысячелетняя, бездонная усталость.       Воробей делает глубокий вдох, собираясь с силами. Его пальцы сжимают древко копья так, что костяшки белеют. — Мы праздновали… — начинает он, и его голос дрожит, но он заставляет себя говорить. — Внизу, у той расщелины, где мы всегда разводим костер. У нас был выходной, генерал. Праздник. Мы… мы просто хотели… — Он замолкает, проглатывая ком в горле. — Сюй был весел. Смеялся. Радовался фейерверкам, что были видны над гаванью. Пил рисовое вино с нами. А потом…       Воробей сглатывает.       — А потом он просто замер. Перестал отвечать. Лицо его… оно стало серым. Глаза потемнели. Мы подумали, ему плохо. Я подошел… хотел потрясти за плечо. А он… он вцепился мне в горло. — Воробей касается своей шеи, на которой уже проступают багровые следы пальцев. — Силой… нечеловеческой. Он вырвал мое копье из рук, сломал его о колено. И… закричал. Такой крик… Крик зверя. Бешеного, больного зверя.       Он замолкает, переводя дух. Сзади всхлипывает один из раненых.       — У него… — подает голос тот, кто с рассеченной бровью. — У него карма… Она вырвалась наружу. Мы чувствовали это. Воздух стал очень тяжелым. Он кинулся на нас. Не узнавал. Мы пытались его утихомирить, повалить, но он… он дрался насмерть. Со звериной силой. В его глазах не было ни капли разума.       — Пришлось… — шепчет третий, тот, что сидит у камня. — Пришлось его… ударить насмерть. Мы не хотели. Мы просто защищались. Он бы всех нас перебил. Он уже убил бы Воробья, если бы я… если бы я не…       Он не договаривает, закрывая лицо руками. Его плечи трясутся от беззвучных рыданий.       Сяо слушает. Его лицо — непроницаемая маска. Но внутри него что-то трещит, как лед под ногами. Карма. Наказание за долгую жизнь, полную убийств. Оно копится, растет, разъедает изнутри. Сюй был молод. Слишком молод для такого.       Сяо медленно распрямляется. Он смотрит на своих подчиненных — израненных, перепачканных кровью, убитых горем. Он видит в их глазах страх. Не только перед тем, что случилось. Перед тем, что этот день навсегда изменил их. Перед тем, что они убили товарища.       Воробей подходит ближе, пошатываясь. Его лицо испачкано слезами и кровью.       — Что нам делать, генерал Алатус? — спрашивает он тихо. — Мы… мы не знаем. Мы просто… — Он осекается, его взгляд падает на тело Сюя. — Похоронить? Или… что скажет архонт?       Сяо молчит долгую минуту. Ветер доносит сюда, в ущелье, приглушенные звуки праздника — далекий смех, хлопки фейерверков. Ночь еще продолжается. И где-то там, в обители Моракса, его братья и сестры ждут новостей. А здесь, в темноте, лежит убитый якша. Убитый не демоном, не врагом. Убитый собственной сущностью. И теми, кто любил его.       — Ждите, — наконец произносит Сяо. Его голос тверд, но в нем слышна та самая усталость, что гнетет его тысячелетия. — Я поговорю с Мораксом.       Он делает шаг назад, готовясь к телепортации. Но на мгновение задерживает взгляд на Воробье. На этом молодом, дерзком разведчике, который всегда слишком много говорил. Сейчас он молчит. И в его молчании — немой вопрос: почему? Ответа нет. И не будет.       Сяо исчезает. Тихо, как и появился. Оставляя своих бойцов наедине с телом, с кровью и с невыносимой тишиной праздничной ночи, которая больше никогда не будет для них прежней.       Обитель Моракса встречает Сяо тишиной. Не той праздничной, наполненной приглушенным смехом и музыкой, а мертвой. Ватной. Давящей. Словно воздух здесь превратился в густой, тяжелый кисель, сквозь который невозможно дышать.       Он появляется в том самом месте, откуда исчез — у опрокинутого стула, рядом с разбитой фарфоровой тарелкой и нетронутым куском пирога, теперь втоптанным в каменный пол. Его фигура материализуется из пустоты не резко, а с каким-то болезненным, вымученным усилием, словно сама ткань реальности нехотя выпускает его из своих объятий.       Сяо делает шаг, и тут же его накрывает тошнота. Резкая, подкатывающая к горлу волна. Голова идет кругом, перед глазами плывут разноцветные круги — не от фейерверков, а от той черной, липкой дряни, что пропитала воздух в ущелье. Карма. Ее остатки все еще налипают на его сознание, как смола, жгутся, дают о себе знать глухой, разлитой болью в затылке. Он чувствует, как его пальцы немеют, как холодный пот выступает на лбу, смешиваясь с пылью ущелья, все еще въевшейся в кожу.       Но он держится как и всегда.       Его рука находит спинку стула, пальцы сжимают резное дерево. Он делает глубокий, медленный вдох, стараясь не дышать слишком остро — каждый вдох отдает горечью и металлическим привкусом крови на губах. Он не замечал этого раньше. Или просто не обращал внимания.       «Терпимо», — говорит он себе, и это слово становится его якорем, его точкой опоры в шатком, плывущем мире. Нужно действовать.       Перед ним — зал. Почти все лица обращены к нему. Гости праздника замерли кто где. Адепты, якши — все смотрят на него, на его бледное, осунувшееся лицо, на его руки, сжимающие спинку стула, на его плащ, покрытый пеплом и пятнами (когда он успел испачкаться?).       Индариас стоит чуть в стороне, ее алое платье больше не кажется огненным — скорее, цветом запекшейся крови. Ее глаза широко раскрыты, на губах — немой вопрос, который она боится задать.       Бонанас вцепилась обеими руками в подол своего струящегося платья, ее пальцы дрожат, щеки мокрые от слез, которые она даже не пытается вытереть. Меногиас переводит взгляд с пустого стула на Сяо, пытаясь осмыслить произошедшее.       Босациус протрезвел мгновенно. Его четыре руки опущены, голова чуть наклонена, лицо непроницаемо, но в глазах — понимание. Он знает этот взгляд. Взгляд гонца, принесшего дурную весть.       И Моракс. Он не двинулся с места с тех пор, как Сяо исчез. Он стоит в центре зала, его темно-золотые одежды поглощают свет, а лицо — сама невозмутимость. Но в его глазах, темных и бездонных, плещется нечто, похожее на ледяное пламя. Он ждал. Он знал, что Сяо вернется. И теперь смотрит прямо на него, требуя ответа.       Никто не произносит ни звука. Даже громыхание фейерверков за окнами стихло, словно сама ночь затаила дыхание.       Сяо делает еще один шаг вперед. Отпускает стул. Ноги держат его, хотя голова все еще кружится. Он поднимает руку, медленно, почти невесомо, вытирает краем рукава что-то с лица. Кровь? Пыль? Он не знает. Не важно.       Он останавливается перед Мораксом. Дистанция — два шага. Достаточно, чтобы говорить тихо, но так, чтобы слышали все. Или почти все.       — Лорд Моракс, — произносит он, и его голос звучит ровно, без лишних эмоций. Но в этой ровности — напряжение натянутой до предела струны, готовой лопнуть в любой момент. — Отряд младших якш в ущелье отмечал праздник. Один из младших якш, Сюй, сошел с ума. Карма вырвалась наружу.       Слова падают в тишину, как камни в колодец. Он делает паузу. Сглатывает. Горечь во рту становится невыносимой. — Он напал на своих. Отряд оборонялся. Сюй… погиб. Не от рук врага. От своих же.       Последние слова он произносит едва слышно, но в этой тишине их слышат все. Слышат и замирают. Кто-то ахает, кто-то прижимает ладонь ко рту, сдерживая крик. Гань Юй, до сих пор стоявшая в тени, делает шаг назад, ее лицо становится белым как мел. Творец Гор хмурится, складки на его лбу становятся глубже.       Индариас издает короткий, сдавленный звук, похожий на всхлип. Бонанас отворачивается, утыкаясь лицом в плечо стоящего рядом брата. Меногиас закрывает глаза.       Ворчание Босациуса глухое, как раскат далекого грома: — Карма… Она не щадит никого. Даже в праздник.       Моракс молчит. Его взгляд не отрывается от лица Сяо. Он видит все — и бледность, и легкий румянец на скулах, и едва заметное подрагивание пальцев, и то, как якша старается дышать ровно, но каждый вдох дается ему с трудом.       — Ты в порядке? — спрашивает архонт тихо. Это не вопрос о состоянии отряда. Это вопрос о нем. О Сяо. О том, сколько кармы он вдохнул, пока был там, в ущелье, среди черных остатков безумия.       Сяо кивает. Один раз. Резко. — Терпимо, — отвечает он тем же тоном, каким докладывал о случившемся. — Нужно действовать. Тела… отряд ждет указаний. Раненые. Они в шоке. Их нужно отвести в лазарет.       Он перечисляет факты, как пункты боевого приказа. Потому что это единственное, что он умеет делать сейчас. Не рассыпаться. Не показывать слабость. Быть стражем, даже когда его собственная голова раскалывается от боли.       Моракс смотрит на него еще секунду. Потом переводит взгляд на замерших гостей, на адептов.       — Праздник окончен, — произносит он, и его голос звучит негромко, но с такой силой, что кажется, будто сами стены обители содрогаются. — Всем разойтись. Гань Юй, организуй лазарет. Примут раненых. Творец Гор, подготовь помещения для допросов — я хочу лично поговорить с каждым из отряда Сяо. Босациус, усиль патрули у гавани. Мы не знаем, была ли это единичная вспышка или… — он не договаривает, но все понимают.       Он снова смотрит на Сяо. — Оставайся здесь. Ты не в состоянии телепортироваться снова.       Сяо открывает рот, чтобы возразить. Его долг — вернуться к отряду. Быть с ними. Но его тело предает его. Головокружение накатывает новой волной, более сильной, чем прежде. Он чувствует, как пол под ногами становится зыбким, как стены начинают крениться.       Он не падает. Его рука находит плечо ближайшего стоящего — это оказывается Босациус. Мощная рука маршала мгновенно поддерживает его, не давая осесть на пол.       — Тихо, — говорит Босациус. — Сиди. Мы сами сходим. Я и Меногиас. Заберем их.       Сяо не отвечает. Он просто закрывает глаза на секунду. Только на секунду. Чтобы перевести дыхание. Чтобы собраться. Чтобы черная, липкая карма, все еще пульсирующая в его висках, перестала казаться такой всепоглощающей.       Когда он открывает их снова, в зале уже кипит сдержанная, но действенная активность. Адепты расходятся, разбирая приказы.       Праздник умер. На смену ему пришла работа. Работа по залечиванию ран, по расследованию, по восстановлению порядка.       А Сяо остается стоять, прислонившись к плечу брата, и старается не думать о том, что где-то там, в темном ущелье, лежит тело того, кто еще сегодня смеялся, пил рисовое вино и смотрел на фейерверки. И что завтра нужно будет копать могилу. Но не сегодня. Сегодня — просто выжить. И не дать умереть другим.       Моракс подходит ближе, его рука ложится на затылок Сяо — тяжелая, теплая, обжигающе реальная. Архонт ничего не говорит. Просто держит. И в этом молчаливом прикосновении — больше поддержки, чем в тысяче слов.       — Отдыхай, — наконец произносит он. — Завтра будет новый день. И мы разберемся с тем, что случилось.

***

      За окнами обители Моракса догорает праздничная ночь. Фейерверки давно отгремели, оставив после себя только запах пороха и серы, смешивающийся с холодным влажным воздухом приближающегося рассвета. Тишина, повисшая в зале после ухода гостей, кажется неестественной — слишком глубокая, слишком осязаемая, как вода, которая вот-вот сомкнется над головой.       Сяо стоит у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Его дыхание оставляет на поверхности мутные пятна, которые тут же исчезают, съедаемые ночной прохладой. Голова все еще кружится, но уже не так сильно — тело понемногу справляется с остатками чужой кармы, въевшейся в сознание. Он не знает, сколько прошло времени с момента его возвращения. Может, час. Может, два. Время потеряло значение.       — Я должен был быть с ними, — произносит он в тишину. Не жалуясь. Констатируя факт, который жжет его изнутри сильнее любой кармы.       Моракс стоит у камина, где догорают последние угли. Его лицо скрыто в тени, но Сяо знает — архонт смотрит на него. Всегда смотрит. Даже когда кажется, что отвернулся.       — Ты был с ними, — отвечает Моракс спокойно. — Ты пришел, когда они позвали. Ты сделал все, что мог.       — Недостаточно, — голос Сяо глухой, почти безжизненный. — Я не спас Сюя. Я даже не знал… не чувствовал… пока не стало слишком поздно. — Его пальцы впиваются в подоконник. — Я должен был чуять угрозу. А я… праздновал.       Он замолкает, и в этом молчании — вся горечь его раскаяния.       Моракс отходит от камина, приближается медленно, бесшумно. Останавливается в шаге от Сяо, не касаясь, но заполняя собой все пространство вокруг, создавая незримую, но надежную стену.       — Ты не всеведущ, — говорит он. — Карма копится веками. Она не имеет запаха, не имеет вкуса. Она вырывается внезапно, как гной из старой раны. Ты не мог предвидеть это. Никто не мог.       Сяо не отвечает. Он знает, что Моракс прав. Но знание не успокаивает боль. Она остается — глухая, ноющая, где-то под ложечкой, смешиваясь с остатками чужой тьмы, которую он вдохнул в ущелье.       Архонт вздыхает. Его рука ложится на плечо Сяо — тяжелая, теплая. — Идем. Нужно привести тебя в порядок. Ты весь в пыли и копоти. И в крови, — добавляет он, бросая взгляд на темные пятна на манжете плаща.       Сяо не сопротивляется. Позволяет увести себя из зала, по длинному, тускло освещенному коридору, в личные покои Моракса. Здесь пахнет травами, старым деревом и еще чем-то неуловимым — покоем, который веками впитывается в эти стены.       Моракс усаживает его на низкий диван у окна, сам садится напротив.       — Снимай плащ, — наконец говорит архонт. — Отдохни. Босациус справится. Они поиведут твой отряд. С ними будет все в порядке.       Сяо повинуется. Пальцы дрожат, когда он расстегивает застежки, но он справляется сам, не принимая помощи. Сбрасывает тяжелую, пропахшую гарью и кровью ткань на пол, остается в простой темной тунике. Так он кажется меньше, уязвимее. Почти обычным, если не считать золотых глаз, в которых до сих пор плещется невысказанная боль.       Тем временем Босациус со своим импровизированным отрядом добирается до ущелья. Ночь здесь такая же темная и холодная, как и несколько часов назад, но теперь к холоду добавляется запах — запах крови и пота. Карма. Ее остатки все еще витают в воздухе, заставляя кожу покрываться мурашками.       Босациус идет первым, его четыре руки сжаты в кулаки. Индариас и Меногиас следуют за ним, Инда держит над головой небольшой, с трудом контролируемый огонек, освещая путь. Меногиас то и дело сглатывает.       — Там, — говорит Воробей, который встретил их на входе в ущелье. Он держится молодцом, хотя видно, что каждое движение дается ему с трудом. — Они… мы… не стали никуда уходить. Ждали.       Площадка, где разыгралась трагедия, выглядит так же, как и при Сяо. Тело Сюя все еще лежит в центре, накрытое чьим-то плащом. Раненые сидят у стены — их перевязали, как могли, но повязки уже пропитались кровью, и кое-где она продолжает сочиться.       Босациус останавливается, оглядывая картину. Его лицо мрачнеет, становится жестче. Он подходит к телу, наклоняется, откидывает край плаща. Смотрит в мертвое лицо Сюя — спокойное теперь, без гримасы безумия, почти умиротворенное. Трудно поверить, что этот юноша несколько часов назад чуть не перебил своих товарищей.       — Забираем всех, — говорит Босациус, выпрямляясь. Его голос звучит твердо. — Живых — в лазарет. Погибшего — в морг. Нужно, чтобы лекари осмотрели.       Индариас вздрагивает при этих словах, но ничего не говорит. Она подходит к раненым, ее огонек становится ярче, согревая озябших якш.       — Все будет хорошо, — говорит она, хотя сама не верит в это. — Мы вас заберем.       Меногиас помогает поднимать раненых, поддерживая тех, кто не может идти самостоятельно.       Воробей помогает погрузить тело Сюя на импровизированные носилки из плащей и копий. Его лицо непроницаемо, но когда он накрывает тело вторым слоем ткани, его паль ненадолго задерживаются на холодной щеке мертвого товарища.       — Прости, — шепчет он едва слышно. — Мы не хотели.       Босациус хлопает его по плечу — грубо, почти больно, но в этом жесте больше поддержки, чем в любых утешениях.       — Не вини себя, — говорит он. — Это не ты. Это карма.       Воробей кивает, но не отвечает. Он знает, что вина никуда не денется. Она останется с ним навсегда — как напоминание о том, что даже в праздник смерть приходит без спроса.       Обратный путь медленный и тяжелый. Раненые стонут, их состояние ухудшается — потеря крови, шок, начинающаяся лихорадка. Босациус то и дело останавливается, проверяет повязки, затягивает туже, чтобы остановить кровотечение. Индариас согревает их своим огнем, не давая замерзнуть в ночной прохладе. Меногиас меняет повязки на ходу, используя чистые куски ткани из своей сумки.       Наконец, на горизонте появляются очертания обители Моракса.       Их встречают на пороге. Лекари, адепты и даже несколько миллелитов — все напряжены, но готовы помочь.       — Раненых — в левое крыло! Носилки сюда! Осторожнее, не трясите!       Раненых уносят. Тело Сюя — в подвал, в холодную комнату, где его осмотрят лекари и, возможно, сам Моракс. Босациус вытирает пот со лба, его руки в крови. Индариас сжимает и разжимает пальцы — от напряжения в них застыл огонь. Меногиас молча смотрит на свои, испачканные.       А в покоях Моракса Сяо слышит шум. Он слышит голоса, шаги, команды. И не выдерживает. Встает, несмотря на слабость, несмотря на головокружение. Выходит в коридор, почти бежит, натыкаясь на стены.       — Стой, — слышит он позади голос Моракса, но не останавливается.       Он появляется в лазарете, когда его якш уже укладывают на койки. Видит их бледные, измученные лица, окровавленные повязки, пустые, ничего не выражающие глаза.       — Генерал… — шепчет один из раненых, заметив его.       Сяо подходит. Не знает, что сказать. Просто садится на край койки, берет в свои холодные, все еще пахнущие пылью ущелья пальцы чужую, горячую от лихорадки руку.       В дверях лазарета останавливается Моракс. Он смотрит на Сяо, на его бойцов, на эту сцену тихой, усталой, но такой человечной заботы.