Глава 8. Голубятня из звезд

Воздух в банкетном зале был сперт, девушка неловко приподнимала подол платья, что не был видим для окружающих, и показательно улыбалась на поздравления. Ей было не просто неуютно в обстоятельствах происходящих, а невыносимо. Кислород в грудную клетку взбирался тяжело, немного мутило и, кажется, что даже галлюцинации виднелись. Робкий взгляд на перекрученный фатин взбудоражил настолько, что Ада уперлась кистями в столешницу, а после усилия приложила, дабы на место усесться и подозрения не вызвать. Кровь. Насыщенная, алая. Адель поклясться была готова, что запах железа мгновенно до её ноздрей добрался и оставшиеся здравые мысли испугом поработил. — Ада Алексеевна, вроде не пили, а буйствуете? — иронизирует её супруг и стопку с терпким алкоголем опрокидывает. — Я… Адель взглядом по столу мельтешит и наполненный фужер с вином замечает. Спокойно преподносит к краю мебели и невзначай опрокидывает на белоснежную ткань платья. Алые разводы крови теряются в сиреневых отливах виноградного напитка. И это схоже со спасением. — Мне нужно в уборную… — впопыхах Ада произносит и со стула приподнимается. Пчё-ла за женское запястье ухватывается и смотрит на жену взглядом недоверчивым, прищуром всё скотским приправляя. От лица миловидного не отрывается и тщательно мимику осматривает на эмоции сокрытые. Сердце Ады норовило из груди выпрыгнуть, пока Виктор Павлович глазами ледяными её пожирал, а она, подобно блеющей овечке, вытерпеть это пыталась. — Помощь нужна? Услышанное немного расслабляет, и она головой отрицательно покачивает, да Нинку в толпе танцующих ищет. — Нет, — уверенно Ларионова отвечает и нетерпимо руку из мужских оков выдирает. — Справлюсь. Всё, что ей сейчас было нужно это собственное умиротворение и сумка, куда Красовская платье запихнула, припасенное Аде для празднования вечернего. Нина, что в толпе затерялась, не сразу подругу замечает. Волосы волнистые из стороны в сторону колышутся, под такт бедренных движений, а губы тонкие в широкой улыбке искажены, что отцу её ребенка предназначалось. Миша смотрел на девушку с любовью, что с некой наивностью и непосредственностью смешалась, а кончики его пальцев тряслись по потоку танцевального ветра. Трепет, что от их тел флюидами развеивался, Аду по щекам ударил, да вновь в реальность приспустил. — Платье где? — голос сухостью пропитан, а глаза изумрудные влагой обволакиваются. — Что случилось, Дель? — подруга глазами хлопает, и Ларионова с ненавистным потоком агрессии совладать пытается. — Сумка за баром лежит… Тебе помощь не нужна, точно? — Да что вы все заладили! — нервно Адель отвечает и даже ногой недовольно дергает. — Не нужна мне помощь! Не нужна, слышите?! Не нужна! — Дель? Разум, что всегда холодным оставался, яркой алой лавой покрылся. Девушка с места подрывается, от рук подруги прячась и стянув сумку со столешницы дубовой, за массивной дверью уборной прячется. Дыхание шумное, яростное, отрывистое, а сердечные сокращения столь частые, что кажется, совсем скоро и мышца разорвет хрупкую грудную клетку, подобно часам с кукушкой. Впопыхах несколько оборотов в замочной скважине производит и устало по стене сползает. Пальчики тоненькие сами за края фатина ухватываются, да ввысь тянут, а губы безмолвно просят, чтобы прямо сейчас кровотечение открылось и сдохла она здесь вдали от расспросов по спасению ее мнимому. — Ну же… — бубнит, когда кусок под бедром застревает и приходится елозить из стороны в сторону, надеясь ткань выудить, да на остатки крови взглянуть. Ада аккуратно подушечками по самому чувствительному месту проводит, а после на кончики пальцев уставляется. Чистые. Вперед немного наклоняется и кровь запекшуюся на промежности замечает. И не кровотечение вовсе, а мелкие разрывы, что толи напоминаниями о недавнем удовольствии являются, толи о травме старой, что до сих пор тряску в теле вызывает. Да, Ада выжила тогда, но не пережила. — Боже… — шепчет девушка и затылком с дверью соприкасается. — Всё в порядке? — слышится голос подружки за дверью, а после скребки неуверенные. — Дель, ну, прости меня… Да, понимаю, что я слишком веселая для свадьбы, которую ты не хотела, но не могу я ничего не сделать… может фон гормональный? — Не за что извиняться, — спокойно Ларионова произносит и из платья испачканного выбирается. — Кто-то же должен быть счастливым на сие празднестве? Ты иди, Нин, а то вопросы возникнут… — Поняла, — Красовская напоследок ударяет костяшками об дубовую поверхность, и Ада ответным жестом её провожает. — Ты лучшая! Люблю тебя! — И я… Слова услышанные давят, да так усиленно, что позвоночник начинает болеть, когда Адель рукава трикотажного платья натягивает. Толи мышцы тянет, толи нервную клетку растягивает. Возможно, и не права она в резкости своей, но видеть, как кто-то столь счастлив — невыносимо, даже если это подруга, которая заслужила все блага мира. В этом Ада, кстати, своеобразный баланс находит: не повезло в материальной сфере, значит обязательно повезет с любящим человеком. Ткань тонкая облепляет тощее туловище, и Адель впервые замечает, как сильно стали выпирать её ребра и ключицы. Кажется, она потеряла несколько килограмм, хотя на самом деле, около шести. Ада не выглядит болезненно, нет, но… Уязвимо. Точно, именно такой она себе и видится в отражении. И это пугает. Оголенная спина, небольшие вшитые чашки спереди и изумленное лицо девушки, что слилось с кремовым оттенком материала. То, что раньше казалось неуместным и неуютным предстало образом сие платья. И если бы она не знала подругу, то предположила, что та специально нарядила её в столь откровенное платье, дабы завязать очередной этап военных действий на свежей земле семейной жизни. — Боже, он же меня убьет… — под нос шепчет Ада и покачивает головой. — Женушка, кажется, тебе всё-таки нужна помощь… — издается за дубовой дверью и золотистый материал ручки потрескивает под мужской настойчивостью. — Ада, открой, — требует. — Не могу! — импульсивно Адель произносит и нервно щеку прикусывает. Страшно ли ей? Не то слово! Но не выйти на празднество она попросту не сможет, а надеть платье, что уделано кровью и вином будет непросто глупо, а безрассудно. — Что значит не можешь? — рычит и ребром ладони ударяет об деревянное полотно. — Ада, шутки свои прибереги для сверстников… — Тебе не понравится мой образ! — перебивает Ларионова, но всё же отворяет дверь. — И да, я помню, что мы в России, а в списке твоих гостей дюжина опасных гангстеров, но поверь, что это не было моим выбором… — выпаливает девушка, взглядом устремляясь в бежевую плитку санузла. — Что за?.. Ледяные глаза, что по телу женскому скользят, подобно льду, пропитаны неприятием и злостью. Казалось, что Ада могла растворить из уборной через окно с сеткой или же вновь какой-то дряни наглотаться, лишь бы вновь с ним рядом не очутиться. Но то, что он в действительности увидел ему даже по вкусу пришлось. Шикарная девушка будет обольстительностью сверкать даже в мешке объемном, но если есть возможность предстать пред завистливыми людьми такой, то Виктор Павлович и бровью не поведет, и гордиться будет. Она — его. И это аксиома. — А где буйства против женского тела? — недоумевает Ада, пока супруг её дверь за собой прикрывает. — Красивая ты, Ада Алексеевна, равных не встречал, — несколько подвыпивши Витя произносит и ладони в карманы брюк прячет. — Подарок у меня для тебя есть… Классный, наверное. Пацаны вообще сказали, что свихнулся, но я то понимаю, что иначе ты меня… Кхм, впрочем, не важно… — Вы пиджак где-то потеряли, Виктор Павлович, — усмешливо Адель произносит, стараясь мимо себя подвыпивший монолог пропустить. — Короче, в Швейцарию мы летим на праздники новогодние. Считай, что это стажировка. Конечно, Ада понимала, что в ближайшие месяцы побег невозможен, но если Пчёлкин за ней везде таскаться будет, то очевидно, запомнит, где именно её искать. Ловушка захлопнулась, а хвостик надежды придавило так больно, что Ада до скрипа зубы сводит и об мраморную столешницу облокачивается. Дурно, не иначе, как дурно. — Что-то радости твоей не вижу, Ада Алексеевна… — Чувствую себя не очень, — оправдывается Адель, когда низ живота сводит. — Завтра поеду в больницу. — А как же медовый месяц? — с усмешкой Пчё-ла вопрос задает и цыкает по-актерски недовольно. — День хотя бы, Ада Алексеевна, хотя бы день… В иронии сокрытой действительно искренняя просьба виднеется, что с оголенным проводом желания схоже. Ему необходимо понимать, что произошедшее в автомобиле непросто удовлетворение друг другу доставило, а что-то большее. Конечно, на любовь Виктор Павлович не рассчитывал, но на симпатию… Да черт с ней, хотя бы на отсутствие ненависти. А Пчё-ла поклясться готов, что в изумрудной радужке только недовольство и виднелось. — Эм, я хотела бы покататься на лошадях… — искренне Ада произносит, и руки под грудью складывает. — Понял, Ада Алексеевна, в выходные поедем на конюшню. — Хорошо… — тихо Адель отвечает и на мужа ответно пялится. — Что? — Не хочешь поцеловать меня? — холодно Витя вопрос задает, а сам желанием от положительного ответа испепеляется. — Понял, — усмехается. А Ада этот вопрос про себя смакует и понять пытается, что между ними происходит. Как ненависть самобытная в иронию такую прекрасную переоделась. И от осознания этого ей не то, что неуютно становится, а невыносимо. Значит она его к себе подпускает, значит то, что он делает нравится её бессознательному. Значит, что она предпочитает садизм, вперемешку с поощрением. Глупая. — Я не хочу детей, — зачем-то Адель произносит и ненароком кончик языка прикусывает. — Ни сегодня, ни в ближайший год, никогда. Я не хочу от тебя детей. — Сильно, Ада Алексеевна… — на Витю глыба льда падает, да с такой скоростью, что он готов с землей сравняться. — И больно. Языком по зубам нервно проводит и на пятах разворачивается. Зачем ему эту слушать? Возможно, и вдарить ей следовала, чтобы понимала, что такие разговоры с ним не прокатят, но искренняя боль, что разум затмила, перед глазами пеленой встала, и мыслить Виктор Павлович не в силах. Обидно? Не то слово. — Вить… — Еще че-то сказать хочешь? Например, что муж твой — мудак редкостный, а ты дама идеальная и лучшего заслуживаешь?! — срывается. — Нет, вовсе не это! Ада мягкую руку супруга перехватывает и сжимает успокаивающе. То, что вырвалось из низов её диафрагмы, конечно, было правдой. Но боязливость собственной суровости настолько на черепную коробку давило, что мыслить здраво не получалось. А тут диссонанс такой: она, которая выглядит, подобно хрупкой статуэтке, языком своим грязным близкого человека обливает. Да, не родного, конечно, но близкого. — Поцелуй меня, — спокойно Адель произносит, и Витя с непоколебимой стойкостью на неё пялится. Властно на мягкие уста накидывается и с треском ткани испорченного платья, что на полу валялось, подталкивает девушку к раковине и в талию её пальцами врезается. То, что происходит внутри сознания мужского, схоже с агрессией бешеной, что невероятным влечением приправлено. Язык сурово сквозь губы мягкие пробирается, да в безмолвную борьбу с женским языком вступает. То, какой она сейчас была в его руках, мыслить здраво не давало. По спине оголенной сотня мурашек пробегает, пока девушка податливо на близость отвечает, да найти себя в происходящих действиях пытается. Хотелось ли ей этого? Определенно. Кажется, что только когда они оба молчат, их существование не схоже с военными действиями. И так Ада себе даже контуженной не кажется, а вполне верно мыслящей, да счастливой. Чувственный эпителий сжимается под властью господина, в чей кокон она неуловимо попала, да выбраться особо не старалась. Всё, что она могла себе позволить — это следовать удовольствию. Тонкие руки мужскую шею огибают, да к себе подтягивают. И запах перегара, что с губ супруга издается, даже не раздражает, а скорее забавляет. Будь Пчё-ла трезвым, неужто решился бы на столь пагубную просьбу? Конечно, Ада считает, что нет, а вот Виктор Павлович понимает, что любую херню, которую Адель вымолвит, он непросто выполнит, а зубами выгрызть сможет. — Эй, вы че там, новобрачные, уснули чтоли? — скрежет издается по ту сторону двери. — Ты, братан, не завидуй, это у вас с Олькой брак уже бетонным стал, а у этих еще, как голубятня… — апеллируют ему второй, и Ада голос Филатова различает. — Да заткнитесь оба! — сурово Витя произносит и в лицо женское всматривается. — Помешали?.. — с усмешкой шепчет, и Ада ответной ухмылкой ему отвечает. — Нужно идти, а то дверь выломают, — Ларионова плечами пожимает и к зеркалу оборачивается. Губы чуть опухшие, а помада розоватого цвета по контуру размазалась. Худенькие пальчики неспешно подтирают излишки размазанной косметики, пока Пчё-ла чуть вперед поддается, да бедрами в женское тело утыкается. Ада изумрудными глазами в отражении серо-голубые находит, да всматривается тщательно, стараясь какую-то эмоцию сокрытую обнаружить. То, что ощущалось женским телом, было просто необходимо для того, чтобы попросту не сойти с ума и заставить мозг мыслить в противовес происходящего. Ей нужна была здравая психика и только ощущение необходимости в близости побуждало не свихнуться. — Я тебя никогда не отпущу, — шипит Виктор Павлович и ароматную вуаль, издающуюся от женских волос, втягивает, а после отрывается и скрывается за дверью. — Пойдем потанцуем, короловешна… Кос подхватывает Аду под руки прямо возле уборной, да профессионально на танцпол утаскивает, руки на оголенной коже спины расположив. Возможно, воздух в банкетном зале ей показался чуть свежее лишь потому, что прохлада повеяла от резкого движения столь рослого мужчины, что ей даже голову приходится чуть выше задирать. — Еще не пожалела? — с натянутой ухмылкой Космос интересуется, и Адель немного брови на переносице сводит. То, что начало происходить с Холмогоровым после объявления о помолвке, здравому разуму не понять. Боязливость братвы о том, что он вновь за порошок возьмется, не оправдались и вместо этого заделался в переговорщики, да такие дельные, что у мужиков выручка ввысь пошла, да контракты на импорт появились. Сперва Космос свой рост внутренний с отречением от манящей женщины связал, а после решил, что это возможность непросто ее у друга отобрать, а заслужить. Верностью и правдой — теми качествами, что у Пчё-лы не имелись. — Не вынуждай меня повторять то, о чем мы уже говорили… — шепчет Ада и немного покачивает бедрами в такт живой музыки. — А мне нравится, как звучит твой голос, поэтому не откажусь от повторения… — с ухмылкой Кос отвечает, да пальцы на женской талии чуть сжимает. — Ох, Ада, ревнивый Витька то, щас дыру в нас прожжет! — А ты бы его не провоцировал, тогда бы дырку на виске своем и не ощущал… — язвит. — Ух ты, как ты заговорила, неужто че то положительное в нем разглядела? Возможно и разглядела, но голословно заявлять об этом Аде не хотелось. Всё, о чем она действительно могла мыслить — это о себе и о том, что происходит за стенами родного дома, где отец явно затевает продолжение игры, а матушка закидывается спиртным прямо во время церемонии бракосочетания. И во всем этом есть кое-что очевидное: Витя — безопасность, и Ада это понимает. — Ну что, Космос, позволишь отцу невесты встать тебе на замену? — с напускной улыбкой задает вопрос Ларионов-старший, и Адель интуитивно пальцы на мужских плечах сжимает. — Конечно, Алексей Викторович, конечно… — с натянутыми губами отвечает Космос и, пожав руку мужчине, удаляется. За всем происходящем Насекомое наблюдает, да так внимательно, что очередную стопку водки опрокидывает и даже бровью не ведет. В глазах новоиспеченного мужа глыба льда застыла: толи от ревности тупорылой, толи от отца девушки, который игру затеял, да его втянуть пытается. Знает ведь ублюдок, что Аде Пчё-ла отказать не сможет, не справится попросту, поэтому и приперся обрабатывать дочурку. — Веди себя здраво, Адель. — Это как? — девушка часто-часто ресницами взмахивает и с наигранной заинтересованностью на отца пялится. — Надеешься еще что-то поиметь от моего брака? — Конечно, — сдержанно Ларионов отвечает, в танце дочь кружа. — Ты просто должна быть умницей. — Нигде не шастать, с мужчинами не контактировать и томными ночами ждать у коврика на пороге дома? — А если надо, то и тапки в зубах приносить… — шипит отец. Услышанное Аду в транс вводит. Неужели он никогда к ней отцовские чувства не испытывал, раз может предположить подобные действа в её фиктивном, но всё-таки браке? То, что ей тогда пережить представилось, было дело папеньки, а сейчас она — испорченный товар, который невероятным образом передался немного битым в выгодное замужество. Неужто чудо? — Тебе повезло, что он не знает… — сквозь зубы заявляет Адель и моргает часто, надеясь слезы настигающие унять. — Признаешься в том, что ты использованная? — ехидничает отец. — Он тогда тебя сам во всех позах отымеет, а потом по кругу пустит. — Он знает, что я не хранила невинность до свадьбы! — срывается на всхлип, а после выбивается из танцевальных объятий родственника. — И его это устраивает. Мы живем не в крепостное время, а мне не шестнадцать, чтобы заботиться о чести. И да, папочка, если я расскажу, то отымеют тебя и во всех позах… Уж поверь. — Только попробуй. Слова Аде уже в спину прилетели. Реплика отца такой сталью была пронизана, что между лопатками сразу кровоточивая область образовалась из которой неуловимо быстро вытекало душевное спокойствие. Кажется, что в этот момент её очередные три кита веры рухнули на эмоцию разочарования и потянули вниз. На дно обители, где правит не надежда в светлое будущее, а реализм пропитанный кровью. Виктор Павлович наблюдал, как Ада скрывается за темными шторами балкона, что на террасу ведет. Губы в одну линию свёл, а собственное слабоумие в тиски завлек. Некогда сейчас под эмоциями тут распоясываться, важнее девушку в себя привести, да самому под её влияние не поддаться. Ада ведь такая: если что-то ее беспокоит, то мгновенно флюидами на окружающих это раскидывает, а люди с ума сходят…. Толи от радости, толи от обреченности. — Ведьма, не иначе… — под нос Витя бурчит и чуть бедра со стула приподнимает. — Не надо, оставь её, — уверенно Нин-ка просит, и Виктор Павлович образ подружки невесты разглядывает. — Если пойдешь, то сразу под горячую руку попадешь… Лучше я. — Самопожертвование? — усмехается Насекомое, всё еще по платью голубому елозя. Неужто у этих двоих, от которых непросто разностью веяло, а контрастом суровым, может быть что-то связующее? За всё время, что Адель пред его глазами представала, он не замечал ни единого яркого пятна в одежде. Всегда главенствовало в её образе одно — глаза. Драгоценные. Изумрудные. С Красовской же, на которую Пчё-ла досье получил сразу, как в квартирке на празднестве самоубийства оказался, всё было иначе. Внешность вроде блеклая, не запоминающаяся, а вещи кричащие! Не вызывающие, нет, просто хара’ктерные. — Какой срок то? — ненароком Витя вопрос задает и зубочисткой по зубам елозит. — Уже так заметно? — обеспокоено Нинка произносит и прилично выпирающий бугорок поглаживает. — Ну, точно не знаю… Университетский врач направление на комиссию к гинекологу местному, конечно, дает, но уже не так охотно… А там бабка старая, лет семьдесят, не меньше, каждый раз разные сроки называет… Ну, думаю, что недель семь точно есть… — Ада номерок передаст, а ты наберешь, запишешься… — спокойно Насекомое произносит, интуитивно стараясь взойти на мостик будущего взаимопонимания. — Это главврач Склифа — Семен Викторович, он тебе и гинеколога хорошего назначит, и анализы возьмет, и на учет поставит… Короче всё то, че тебе необходимо будет. За бабки не парься, он должник мой. Конечно, Виктор Павлович не договаривает. Никакой Буденко ему не должник, а так — падаль, что несмотря на качества профессиональные отменные, мудаком подрабатывает: баб в стрипушнике центральном непросто имеет, а извращенными способами наказывает. То пощечину влепит, то нос разобьет, а то вовсе заставит на бутылку садиться. Хорошо, что не на стеклянную, ей богу. Но знать об этом подружке жены — необязательно, пусть думает, что Виктор Павлович просто щедростью пышет, поэтому и идет на такой поступок. А в реалиях всё еще проще, необходимость им овладевает — более слабым помогать, а Красовская именно такая: херню не делает, близких во всех ситуациях поддерживает, бабки только честностью зарабатывает. Такие в нынешнем мире долго не живут, поэтому Витя и должен ей чуть срок продлить. Обязан. — Спасибо… — неуверенно Нин-ка произносит, и руки пред собой в замок сжимает. — Я к Деле пойду, а то еще натворит делов, как тогда… — Думаешь, что на её безрассудство праздники влияют? — отшучивается Витя и рюмку водкой наполняет. — Ей и правда есть за что отца ненавидеть? — Есть, — сдержанно Красовская отвечает и чуть голову вперед наклоняет. — Но я ничего говорить не буду, не мой секрет, Виктор Павлович, вы просто будьте непросто рядом, а с ней, тогда она обязательно раскроется… — Че она не простит никогда? — интересуется Пчё-ла, а подушечками пальцев нервно рюмку теребит. — Предательство, — напоследок Нина произносит и несмелым шагом направляется в сторону темных штор. — Ух ты, боже, я только что разговаривала с самим Пчёлкиным… И как в обморок не свалилась? — бурчит под нос. Адель, укрытая мягким велюровым пледом, сидит в плетеном кресле и всматривается в кромешную тьму ночного неба. Казалось бы, вот то, то что видит, это и есть ее жизнь. Да, без очевидного света, но всё же мелкие звездочки на бесконечном полотне вспыхивают, подобно безрадостным надеждам, что всё будет. Это ведь так здорово предполагать будущее, делиться с собой же планами, зарисовками на жизнь и верить, что они обязательно исполнятся. Ведь несмотря на то, как молниеносно изменилась ее жизнь, она едет в Швейцарию. Да, конечно, не по собственной заслуге и даже не на стажировку вовсе, но всё же едет. И это будущее. Несмотря на бесчувственность отца, его свирепость по отношению к единственной дочери, она представляет, в каких муках он может обрести свою смерть. И это то будущее, которое Ада хотела бы видеть. Но вместе с тем есть реальность, в которой матушка спит в помещении для персонала после нескольких бутылок вина, шлифованным водкой из мелкой железной вещицы. В будущее, что она совсем сопьется и её не станет, Ада верить не хотела. — Замерзла? — заботливо задает вопрос Нина и присаживается на колени рядом с подругой. — Какая же ты красивая, Дель, просто невероятная… И платья тебе безумно идут. — Интересно, мы с тобой есть в других реальностях? — улыбчиво интересуется Ада, пока подруга укладывает голову на её колени. — Ну, вот в этой мы сидим с тобой на моей свадьбе и стараемся избегать тех разговоров, что могут сделать меня несчастной. Но что насчет других? Что если вот на той звездочке, мы сидим на моем желанном торжестве, где муж зацеловывает мне руки и нескончаемо говорит о своей любви… — Тогда это были бы не мы… — с некой грустью отвечает Красовская и пожимает плечами. — На той звездочке я бы не вылечилась от наркозависимости и не оказалась на твоей свадьбе, не познакомилась бы с Мишей и, уж тем более, не забеременела. — Да, ты права, там были бы уже не мы… — И, Дель, поверь, то, что он не зацеловывает твои руки и не кричит о любви, совсем не говорит о том, что он тебе холоден и свиреп. Я вижу, как он на тебя смотрит… — Как? — любопытничает Адель и замирает в ожидании ответа. — Так, как может только он. Длинные пальцы гладят светлые мягкие волосы, а тусклый свет от фонарных столбов освещает задумчивое лицо. Рой мыслей, что сейчас культивировался внутри Ады, вновь застыл вокруг её сомнительного будущего — Виктора Павловича. Решение, которое казалось правильным для семьи, но отвратительным для себя же, сейчас предстало в новой ипостаси. Возможно, это был и не выбор, а напутствие кого-то свыше, чтобы она смогла отречься от отцовского контроля и воскреснуть в новом статусе — жены. Подобные мысли ей не то, чтобы не нравились, а отторгались подсознательным, да с такой силой, что она тошноту подступающую ощутила, и губы чуть сильнее сжала. — Да, ты права, хорошо, что мы не на тех звездах…

***