Глава 15. Мольба по мукам

Прежний образ каменистой стойкости распался на мелкий гравий, вынуждая вновь обернуться с молитвами к внутреннему непоколебимому голосу. Просьбы к божеству, которые совсем недавно в ранг бессмысленности входили, воздвиглись монументом мраморным. Казалось бы, как можно верить в нечто Возвышенное, когда насилие, как и прежде, культивируется на почве безнаказанности? Страх - решающий компонент, побуждающий склонить колени пред исчадием добра и зла. И, честно говоря, если нужно будет, то каждый колени в кровь сотрет, лишь бы выпросить желаемое, лишь бы достигнуть высшего ранга, лишь бы выжить.  Мольба, застывшая на устах, воссоздалась смачным ругательством, и Адель откинула ненавистные листы на соседний стул. Грудная клетка вздымалась в прерывистых вдохах, и девушка на мгновение прикрыла веки, избавляясь от навязчивого ощущения, что она - никудышная актриса в театральной постановке. Ада предстала этакой марионеткой, которой руководит папа-Алексей. И если ранее она упрямо верила, что избавилась от родственника, то сейчас осознание влепило смачную пощечину и показала, что Ада - часть игры, где главенствуют деньги и возможность обладать: людьми, валютой и властью.  — Фил, мне телефон нужен, — сухой голос издается позади тонкой стены, и Адель поклясться готова, что слышит, как чертыхается муж, стараясь ослабить бинты и дотянуться до тумбочки. — Ты услышал? — злится.  — Кому звонить собрался, Пчё-ла? — издевается Филатов, да на друга с напыщенной язвительностью пялится. — Ты же не на нарах, Вить, а значит пора отдохнуть, сил набраться, у тебя жена всё-таки молодая, ей нужна не твоя агрессия, а ласка! — стебется Валера, да гортанным смехом помещение одаривает.  — Ублюдок, не иначе. Насекомое с ненавистью на Фила пялится, стараясь с наваждением совладать, что было с зависимостью схоже. Любая жажда меркнет, когда истинную эмоцию испытываешь, что непросто физиологией подпитывается, а ломкой невообразимой. Вите, честное слово, за эти четыре дня, что жену в поле зрения не лицезрел, казалось, что он в котёл попал и варится в нем бесконечно, да при такой температуре нетерпимой, что на эпителии волдыри смачные появлялись и жидкостью вязкой наполнялись. В отсутствие Ады в его кругах бесконечных пороков произошел сбой, и всё, что он мог делать, это сходить с ума от воссозданных разумом сцен. Он бесился, раздражался, а под кожей бегали ненавистные насекомые, кричащие о скорейшем выздоровлении и возможной встрече с глазами цвета изумруда. А если же небесное снисхождение ощутит, то в это же мгновение в теле любимой женщины окажется. Аминь. Сокрытие Ады от глаз цвета океанского бриза было решением общим, принятым на совете семьи названой. Инициатором сие покровительства оказался Валера, который упрямо полагал, что будь возлюбленная Насекомого в полях его физических, то он непросто от лечения откажется, а мгновенно вызовется вскочить с койки, да на подвиги по спасению отправится. Честно говоря, Адель и вовсе не противилась, ведь если бы встреча состоялась чуть раньше, то пришлось бы выкатить информацию о неудавшемся рождении дитя. Однако, вместо разговора откровенного, Ада столкнулась с истерикой, что накрывала её крупными волнами и не давала вдохнуть. Кажется, она впервые осознала потерю, которая не несла в себе увесистой значимости, но всё же, оставляла за собой след жестокой обиды. И признавать это было болезненней, нежели биться головой об пуховую подушку, в надежде, что соседи по гостиничному комплексу не проснутся от всхлипов.  Костяшки пальцев соприкоснулись с дверью, и Адель ощутила, как груз оседает на её плечах и побуждает натянуть миловидную улыбку. Ноги стали ватными, а сквозь позвоночный столб протягивалась острая леска. Та самая, что не позволяет ослабить руки и вынудить тяжесть скатиться с рук, но вместо освобождения наступает принятие. Эмоции ослабляются и позволяют разуму руководить, сердце перестает безудержно биться, а кровь больше не ударяет в голову с такой силы, что пред глазами вспыхивают звезды. — Ну вот, не дождалась… — наигранно выпаливает Филатов и улыбается широко-широко. — Заточение Адель Алексеевны прошло успешно, и она снова вернулась в больничное логово дракона! Поздравляю, братец, а я погнал решать вопросы рабочие! — Вот же гандоны, — недовольно бурчит Пчё-ла, к друзьям названным обращаясь. — Не прощу. — Да-да, мы отличные друзья! — выпаливает Валера, а после лицо женское вниманием одаривает. — Ну что, Дель, соскучилась по муженьку-психопату? — Я была права? — шепчет Ада, стараясь сокрыть информацию до полного выздоровления супруга. — Да или нет, — требует.  Кивок. Веки девушки прикрываются, и она прикладывает увесистую часть усилий, лишь бы не подорваться и не достичь правдивости в мыслительной цепочки. То, что происходило — жутко, но если Адель позволит безудержному потоку взять вверх над адекватностью, то вскоре её жизнь окажется разбита, а цель не будет достигнута.  — Всё, я вас покидаю. Пока, голубки! Витя осматривает девушку, облеченную в белоснежное кашемировое платье, идеально подчеркивающее изгибы. Ада была прекрасна. И всё же эстетическое удовольствие спешно сменяется первобытной злостью. Той самой, что разражается, как гром среди ясного неба, в голове, а после посылает разряды к каждому участку тела. В такие моменты головой руководит не реальность, а фантазия. Та, которая старательно вырисовывает возможные причины и предполагает наихудшие варианты. Но среди буйства неадекватности, Виктор Павлович старательно цеплялся за соломинку здравого смысла и понимал, что если бы супруга его благоверная действительно хотела избавиться от его навязчивого внимания, то придумала бы более извращенный способ. Всё-таки у Ады чудесно развита идейно-вдохновительная часть головного мозга, а потому стоит ожидать от нее более продуманных выступлений, чем базовый фокус с исчезновением. Конечно, мысль о разводе была ему также ненавистна, но уже не столь категорична, а потому Витя готов был на пару сотен метров отодвинуться, лишь бы побольше воздуха вокруг возлюбленной сохранить, да от аромата собственного избавить. — Устроим скандал? — с ухмылкой интересуется Ада, осматривая перемотанное тело, облокотившееся на железный каркас кровати. — Ну же, не томи! — Кхм, порой ваши предложения не столь заманчивы, как вы, Ада Алексеевна… — крепкая мужская ладонь огибает девичье запястье и продвигается чуть выше, ощупывая предплечье. — Займемся сексом?  — О, боже! — Адель смеется, и мир замирает. — Боюсь, Виктор Павлович, в вашем положении вы способны не на многое, поэтому не стоит разочаровывать молодую жену. Адель соприкасается с эпителием мужских губ, желая ощутить прежнюю пылкость, что осталась лишь в её воспоминаниях. Кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как они были близки. Тепло разливается по телу, и на коже прорисовывается сотня крупных мурашек. Властный язык пробирается внутрь женского рта, сплетаясь воедино с нутром Ады. Мужские пальцы касаются внутренней поверхности бедра, чуть задирая мягкую ткань. Импульсы, раздающиеся в местах его касаний, распылялись по девичьему телу и побуждали содрогнуться.  Витя чуть потянулся к манящему телу, желая завлечь в медвежьи объятия и ни на мгновение не расставаться с вишневой вуалью, издающейся от женских волос. Адель - личный сорт героина. Кажется, он никогда не сможет избавиться от этой зависимости.  Нежная кожа, прикрытая тонким слоем колгот, прокатывалась под мужскими подушечками пальцев, и Виктор Павлович ощутил, как содрогается член, скованный спортивной тканью штанов.  Губы терлись друг об друга, эпителии содрогались в чувственной близости, и Ада игриво прикусила нижнюю губу возлюбленного. — Я скучала, — на выдохе выпаливает Ларионова, отлепляясь от мужского тела. — Но знаешь, если бы ты все-таки умер, то похороны обошлись бы в крупную сумму. Кос сказал о сотне гостей… С ума сойти! — язвит Ларионова и выглядит столь невинно, что Витя не сдерживается и кусает её в плечо. — Твое безрассудство восхитительно, но я чертовски злюсь на тебя, Ада Алексеевна. — откровенничает Насекомое и эмалью зубной скрежет. — Это был выбор твоей семьи, — апеллирует Ларионова и проводит ладонями по затылку. — И они действительно были правы, ведь ты бы отказался от лечения, если бы я оказалась рядом после твоего пробуждения. Да и знаешь, ночью мне нравится на тебя смотреть намного больше… Молчаливый ты привлекательней. — Ты - моя семья. Любые решения, которые касаются нас, должны быть приняты нами, и никак иначе. — шипит Насекомое, и скулы на его лице неустанно содрогаются под эмоциональным всплеском. — Я понятно объясняю? Хватка на запястье укрепляется, и Адель ощущает, как пальцы проникают вглубь эпителия, оставляя за собой смачные отметины. Изумрудный взор неспешно прокатывается по очередному исполнению насилия, и легкая усмешка соприкасается с губами Ады. Конечно, ничего не изменилось. Единственное, на что могла надеяться Ларионова - искаженное восприятие, в котором подобное - норма.  Разум отказывается здраво мыслить и вместо того, чтобы взять себя в руки и совладать с неадекватностью, Виктор Павлович ощущает, как вихрь эмоций взбирается по желудку и закручивается с новой силой. Он был зол. Мрак, способный поглотить их отношения, осел в трясине ожиданий и всё выжидает. Казалось, что друзья его, что не кровными родственниками считались, проникали под кожу, а вместе с тем в личную жизнь, и старались повлиять на мышление Ады, с которым Витя так старался в контакт ближний войти. — Отпусти, — требует Адель и единожды порывается руку из оков выцепить. — Я не требую от тебя изменений, Виктор Павлович, но сдержанностью, пожалуйста, обладай.  — Так ты честнее с мужем своим будь, тогда и терпимостью завладею! — срывается на крик Пчё-ла и кулаком по тумбочке ударяет. — Как же осточертела твоя скрытность!  — Я предпочитаю утаивать информацию, потому что знаю твою изрядно неадекватную реакцию! — в противовес отвечает Адель, вскакивая с кровати. — Ну что, Виктор Павлович, дождались вы пут правды! В день твоего ранения я была в клубе с Космосом, пила настойки и причитала о том, что не смогу от тебя уйти… Кишка тонка, представляешь? А перед этим узнала, что плод выскабливать не придется, он просто, видите ли, не прижился, на ранних сроках такое случается! И знаешь, о ком я думала всё это время? О себе!  — Не кажется тебе, жена дорогая, что слишком часто с Космосом время проводишь?  — Ч.. что? Ты сам отправил его ко мне! Агрессия окатывает с макушки до пят, и Ада припечатывает ладонь к щеке супруга. Голова мужчины чуть покачивается, и он приспускает веки, стараясь вразумить происходящее и не пойти на поводу невозмутимого безумства. — Когда ты уже станешь последовательным в своих действиях?! Конечно, Адель имела право непросто в истерике биться, но и рукоприкладство применить, ведь вместо того, чтобы информацию о выкидыше услышать, Насекомое вновь норовит про Космоса узнать, что неустанно у щиколоток его Ады вертелся. Как щенок бесхозный, честное слово. — Я действительно хочу ребенка, Ада Алексеевна, но не по насилию, где я в вагину твою кончу, а затем буду следить, чтобы ты и пальцем плод не тронула, да доходила до конца срока. Хочу так, чтобы ты сама мечтала ощутить счастье материнства. Ребенок должен быть желанный, иначе нахуя всё это?  — Да, нахуя всё это? — вторит интонации Адель и протирает лицо от влаги.  Радужного будущего не существует. Всё, о чем мечтает человечество лишь неисполнимое желание, - то самое, от которого невозможно избавиться, как и достичь. А может быть потому оно и столь прекрасно, поскольку не достижимо? В любом случае, всё это - наваждение, которое следует за каждым, соприкасаясь с мозговыми извилинами и проникая так глубоко, что ты начинаешь упрямо верить в исполнение невозможного. Адель покачивала головой, елозя взглядом по окружающему пространству. Кровать, стул, тумба. Тумба деревянная, твердая, возможно, прохладная. Ладонь мягкая и теплая. Контраст. Паника, наваливающаяся на нервную систему Ады, чуть замедляется, и здравый смысл хоть немного, но возвращает психике равновесие.  Витя поворачивается, спуская оголенные ступни на кафель. Ему попросту необходимо созерцать Адель в поле своего зрения и верить, что она всё еще существует в его реальности. Возможно, стоило упрямо молчать о своих отношениях, чтобы в итоге позволить мраку поглотить. Может быть произойдет момент, когда мгла отступит и хотя бы пару светлых лучей соприкоснется с их телами. Они вот-вот померкнут, как звезды, на небосводе. Их история — утопия. — Ты никогда не будешь со мной счастлива, — с грустной ухмылкой заявляет Виктор Павлович и больно щипает себя за переносицу. — Признание проблемы - шаг к ее решению, так ведь говорится? — смеется. — В погоне за счастьем ты никогда его не обретешь, — на выдохе отвечает Адель, находя опору в стене. — И я перестала за ним гоняться сразу, как признала любовь к тебе. Есть отрезок бесконечности и мы в нем существуем, а остальное и вовсе не имеет значения. Не бывает других временных исчислений, минуты были придуманы человечеством, а значит не правдивы… — Это признание? Восхищение озаряет мужскую радужку, подобно радуге на небосводе после проливного дождя. — Констатация факта, — Ада пожимает плечами и касается макушкой побеленной стены. — Я тебя люблю.  Мысли смешиваются в единую палитру, и Адель вновь прикладывает невообразимые усилия, лишь бы не потерять связь с адекватностью. Спертая духота отражается крупными каплями испарины на коже, и девушка часто елозит рукавами платья, избавляясь от излишней влаги. Это было побочное действие. Ада осознавала всю трясину, в которую втягивала своё нутро. Казалось бы, необходимо поддерживать адекватность и здоровую психику, но вместо этого, девушка погружалась в зависимость.  Витя наблюдал за телом возлюбленной, медленно сползающим по стене. На женском лбу прорисовывались капилляры, а вверху скопился лишний слой влаги, — это была ломка. Бинты неприятно стягивали торс, и Виктор Павлович приложил увесистую часть самообладания, лишь бы подняться с койки и примкнуть к телу девушки. Ладонь мужчины в спешке обхватила бутылку, а после сняла защитный пластиковый слой. Витя неаккуратно окатил затылок супруги прохладной водой, вызволяя её к бытию.  — Что ты употребляешь?  Адель еле уловимо покачивает головой, а после перехватывает бутылку из рук мужа. Жидкость с характерным треском ударяется об макушку, а после стекает по лицу. Пряди волос липнут к скуловым костям, а ноги выпрямляются под тягостью намокшей ткани.  — Ада, пожалуйста, скажи, что ты употребляешь? — обеспокоено произносит Витя, руками ощупывая её мокрое лицо. — Будь здесь. Со мной. Слышишь? — отрывисто. — Ни… Ничего! Кажется, потребовалась более четырех минут, чтобы вновь вернуть хрупкое тело в русло мыслительной адекватности.  Палата белоснежная, стены крашеные, платье мокрое, вода прохладная, а пальцы Вити теплые, горячие… Живые. — Антидепрессант, — отвечает Адель, припоминая крайнюю дозировку препарата. — Я не могла справиться сама… Не могла. Истерические восклицания слушались тишиной гостиничного номера. Перина была не способна помочь психическому здоровью девушки, а потому все ее попытки взобраться на качель и почувствовать баланс заканчивались смачным крахом. Кажется, на второй день пробуждения Виктора Павловича, Ада ощутила очередной откат, закончившийся рукояткой штопора в правой ладони и желанием запихнуть эту железку прямо под печень. Если бы не умерла, то хотя бы боль испытала. Такую, чтобы оглушила, а затем заставила мыслить. Здраво и адекватно. — Ты хотела, чтобы он появился? — осторожничает. Изумрудные глаза вновь распахиваются, и Ада спешно прокручивает весь поток пережитых эмоций. Очевидно, сознанием её руководил страх. Конечно, не могла она стать матерью достойной, да покой ребенку обеспечить, но человеческая глупость заключается в том, что все упрямо верят, что детям нужны блага, а им лишь семья необходима. Страх не позволял Ларионовой быть честной. Возможно, да нет, точно, она не хотела себе мужа-бандита, для которого каждый день крайним оказаться может, но разве её мнением поинтересовались? А потому имеет ли право Адель руководствоваться жизнью не рожденного ребенка, когда он тоже пред выбором не оказался? Его зачатие — глупость взрослых людей, а значит и ответственность на их плечах. — Хотела, — честно и на выдохе. — Я являюсь первопричиной его потери. И муж хуевый, и отец неудавшийся. Повезло же тебе, Ада Алексеевна, ничего не скажешь… — смеется. —  Точно, повезло… — задумчиво отвечает Адель и кивает в качестве подтверждения своих слов. — Но мы - выбор, и я свой сделала, Виктор Павлович. — Я люблю тебя чертовски сильно, Ада, и боюсь, что это доведет тебя до упокоя… Но если это и случится, то я прилягу чуть ниже, лишь бы тебе помягче было. — размышляет Витя, а на его губах играет легкая ухмылка. — Только гроб побольше надо выбрать, а то не видать нам покоя… Узко, неудобно. — Ага, даже звучит жутко. Пальцы сплетаются воедино, и Адель аккуратно касается виском мужского плеча. Аллегория, что они похожи на отвратительную пару из местных передач по федеральному каналу, так и вертится на языках обоих, но вымолвить никто не решается. И всё же, тяжело находить смехотворные моменты, когда в душе буквально витают вороны и гадят прямо в середину. Метко. Витя лыбится, как кот из сказки именитой, припоминая встречу на Крымском полуострове, где Адель впервые пред его любопытным взором предстала. Она была неживой. Такой, словно у самой красивой девушки во Вселенной, вырвали сердце и заставили существовать только бренную оболочку. И выглядела она чудесно, конечно, и молодость била через край, но она была необъяснимо спокойна и в то же время нервно взбалмошна. Витя её тогда исподтишка рассматривал, пока друзья дела по бизнесу решали, да с Ларионовым вискарь ворованный распивали. Только спустя несколько часов, Адель, словно лебедь, в платье своем белоснежном, к столу решилась подойти и яблоко из корзинки ухватить. Червивое и отбитое. Словно выбирала такое, какое придется ей вровень, и в этом Пчёлкин искреннее изумление нашел.  — Тогда в Крыму ты была на таблетках?  — Угу, — на выдохе отвечает Адель и дергает головой в положительном восклицании. — Ничего толком не помню, честно говоря. Всё, что сохранилось в её памяти - яблоко, покрытое ржавыми отметинами и небольшими червивыми ходами. — Кто это с тобой сделал? Имя. Мне нужно имя. Витя словил возможность за хвост, надеясь наконец узнать фамилию виновника, что его Аде личный ад подарили. Убить зачинщика - мало, для таких семей отдельное место упокоя заготовлено. И если возможность представится, то Пчёлкин без сомнений каждого вырежет, а затем под окнами любимой возложит. — Я же говорила, что он мертв, — впопыхах отвечает девушка, приподнимая голову с мужского плеча. — Так интересно… Он разбил мои мечты, причинил невообразимую боль, а в психушку я попала из-за того, что пуля пронзила его голову. Нажать на курок оказалось сложнее, чем пережить ушивание разрывов без анестезии… — Ада, я всегда нажму на курок, если хоть кто-то причинит тебе вред… — сурово заявляет Витя и не существует ни единой причины, чтобы Ада усомнилась в убедительности услышанного. — И просить об этом тебе не придется. — Я была пушечным мясом, — откашливаясь произносит Адель, вынимая пласт воспоминаний, где она узнала о том, кто именно являлся инициатором акта зверского насилия. — Мой отец все подстроил. Тогда дележка города шла, у папеньки соперник появился, да не простой, а тот, кто шестеркам хорошо чехлил, а потому и любимчиком народа стал… Но есть вещи в вашем мире, которые никогда прощения не найдут и насилие над девочкой - одно из них.  — Твой отец - редкостный мудак, для которого отдельная свинцовая заготовлена. — и Витя не лгал. — Нет, его смерть должна быть томительно прекрасной и неспешной… — шепчет Деля, находясь в предвкушении исполнения очередного безумного плана. — Эксгумацию на следующую неделю назначили, Валера эксперта отыскал. Витя уставился на деревянную оконную раму, пропускающую тонкую линию теплого оттенка. Рыжеватый зимний свет завораживал, и он даже зажмурился, лишь бы насытиться зимним солнцем. Вскоре новый год наступит, который о веке двадцать первом сообщит, а в жизни Вити Пчёлкина всё как прежде было. Единственное, что изменение претерпело - это ощущение необходимости. И если ранее дума, которая руководила телом его потасканным, в штанах концентрировалась, и ей он беспрекословно следовал, то сейчас сердечная мышца управление переняла. Конечно, член его всё также стойкостью отображался, но только уже на женщину конкретную, а не на каждую длинноногую, да с мордашкой симпатичной.  Глаза Ледовитого океана запечатлелись на каплях, застывших на женском лице. Наваждение. Кажется, она снова похудела и, кажется, виновником сие потери вновь был её непокорный супруг, что прокатывал на американских горках круче, чем в Диснейленде. И всплески эмоциональные Витя и сам с трудом терпел, однако, избавиться от них никак не получилось, да и что это за отношения будут, где он играть будет благоверного, да заботливого. Ну, никак фигурку из глины слепить не сможет, когда сам из дерьма состоит.  — Я тебе Швейцарию на новогодних праздниках обещал, так всё в силе, Адель. Слышать полное имя из уст Виктора Павловича - дико. Но вместо того, чтобы насытиться информацией, исходящей из его рта, Ада заостряется на обращении. Такое происходило слишком нечасто, а потому резало ушные рецепторы без обезболивающего.  — Но боюсь, что я невыездным буду, а потому поедешь в сопровождении Филатова и жены его благоверной. Изумление мгновенно озаряет женское лицо, и Адель поднимается на ноги, недоверчиво пялясь на супруга. Вода стекает с новой силы, и плечи девушки прогибаются под невероятным весом плетеной ткани. Недовольно дергает головой, а после стягивает через голову ненавистный материал. Прохладный воздух щекочет нежную кожу, и пальцы подтягивают простынь, расположенную на кованой мебели. Тщательно огибает белье вокруг тела, прячась от назойливых взглядов Виктора Павловича, томительно поедающих манящее тело.  — Какого черта? Тебя посадят?  — Не думаю, что до этого дойдет… Посижу в СИЗО пару месяцев, а после отпустят на вольные хлеба. — спокойно, как ни в чем не бывало, отвечает Витя, всё еще припоминая недавнюю картину обнаженной жены. — Ада Алексеевна, а приспустите простынь, пожалуйста, не видел раньше на вас этот комплект…  — Не смешно! — вскрикивает Адель, ладонями поправляя густоту волос. — За что?  — Столько крови на руках, что не отмоюсь. Ты же сама об этом говорила, жена моя любимая. Пчё-ла понимал, что временное заточение в камере - лучшее решение. Ада задержится в стране за бугром, а он пока передохнет на нарах, да план придумает. Впрочем, доказательств дел его грязных - нет, верховному командующему дорогу он не переходил, а значит может рассчитывать на жизнь мирную, да достойную. А вот за растрату денег, которые он подарил фонду благотворительному, ответить придется. — Мне звонила прабабушка по папиной линии, умирать собралась, просит, чтобы я в гости прилетела. Можно? — всё, что издается из уст Ады, было досконально продумано.  У нее был план по разоблачению собственной семьи. План, который был способен заточить Адель в цепи, либо же закопать на местном кладбище. И всё же, она верила в него чуть больше, чем в правосудие в родной стране. — Возьмешь кого-то из наших?  — Одна. Я поеду одна. — сдержанно отвечает Адель, припоминая сотню золотистых украшений, висящих на каждом из названных родственников. — Они не поймут, если я заявлюсь с мужчиной, который не является моим мужем.  И это чистая правда. Если бы она проживала в мнимо воссозданном царстве, где правит Барон и наркотические вещества, то была бы выдана замуж за насильника. И, пожалуй, до совершеннолетия никто бы и не ждал, да еще бы и сумму баснословную заработали. Цыганское нутро — продажники, потому Ада предпочитала умалчивать о собственных корнях.  — Когда самолет? — интересуется Виктор Павлович, стараясь словить баланс доверия к собственной супруге.  — В пятницу.  — Хорошо, — спокойно говорит мужчина, а затем неспешно поднимается с пола. — Так, снимите с себя простынь, Ада Алексеевна? — не унимается.  — Не-а, Виктор Павлович, мне необходимо пару недель воздержаний до восстановления цикла, а вам нельзя напрягаться, вдруг швы разойдутся? Насекомое недовольно выдыхает и голову ввысь устремляет. Честное слово, в это мгновение четырнадцатый круг ада создался. Дополнительный.  Его шероховатые губы неспешно соприкоснулись с плечом возлюбленной, оставляя важный след. Витя скучал неимоверно, так, как тоскует апостол по своим мукам, но на глотку свою готов наступить массивной обувью, лишь бы здоровье Ады опасности не подвергнуть. — Я в душ. — А бинты?  — Сниму, — мужская ручка огибает золотистую ручку, так, что металл аж потрескивает. — Не переживайте, Ада Алексеевна, все как завещал доктор: заклеить непромокаемым пластырем.  — Я помогу, — выпаливает Адель, оказываясь позади крупного осунувшегося тела.  Прохладные пальцы соприкасаются с кожей мужчины, и мелкие мурашки, словно букашки, прорисовываются на эпителии. Ада аккуратно огибает ровные края раны лейкопластырем, проводя ладонью для пущей убедительности. Тремор вынуждает ослабить хватку, а затем выпустить из рук прозрачный защитный слой.  Витя всматривался в женскую макушку, пытаясь понять, чем именно заслужил такую воистину божественную заботу. Крайний раз подобное он ощущал в школе, когда после перепалки местной на гвоздь наступил и чуть столбняк не словил. Мать тогда так забеспокоилась, что с порога на прививку отправила.  Секреты, которые вновь возникли в их отношениях, не стали бетоном для построения монолитной стены и, кажется, - это было достижением. Порой чтобы не впадать в отчаяние, нужно позволить каждому обладать информацией. И всё же, было чертовски грустно признавать, что их тайны способны довести до душевного изнеможения.  Тишина не оглушала. И жажда насытиться этим ощущением брала превосходство над всеми эмоциональными порывами. Они выбрали молчание.  — Ада, как же сильно я тебя люблю.  Ладонь Вити нежно ухватилась за заднюю поверхность женской шеи и потянула на себя.  Кажется, он никогда не обладал искренним пониманием важности такого молчаливого контакта, когда двое людей позволяют уменьшить физическое расстояние и завлекают друг друга в крепкие объятия.  И вот наступило озарение, - то самое, после которого жизнь действительно прежней не будет. Ему нравилось ощущать, как содрогается кожа на щеке любимой женщины, когда она прижимается к его плечу, как его рука ухватывается за стройную талию и каждый раз ощупывает нынче неизведанные места. Нравилось, что в этом контакте интимности было больше, нежели в его распутных гуляниях, о которых он ничего толком уже и не помнил.  Уверен Виктор Павлович был в одном: сейчас - Ада, завтра - Ада, всегда - Ада.  — Я знаю себя в гневе, Ада, я знаю, каким ублюдком я могу быть, но про любовь я ничего не смыслю. Возможно, в ней я окажусь куда более жестоким.  Мольба - всё, что останется в сухом остатке.  Мольба о прощении, о снисхождении, о принятии. 

***