Часть 3

      Наступило долгое молчание, во время которого Эмма просто уставилась на него, а её брови неуклонно ползли вверх по лбу. Но затем она ни с того ни с сего разразилась таким смехом, каким не смеялась уже очень давно.       — Румпельштильцхен? — спросила она сквозь смех. — Вы говорили с Генри о его книге сказок? Знаете, он сказал мне, что вы единственный человек, которого он не смог определить в сказочном мире. Но я думаю, ему понравится ваша теория о Румпельштильцхене.       Эмма продолжала смеяться, пытаясь скрыть свой страх от осознания того, что мистер Голд каким-то образом сказал ей правду.       Мистер Голд мрачно посмотрел на нее и поджал губы. Морщины на его лбу стали более заметными, а все лицо сморщилось от недовольства.        Он молчал до тех пор, пока не убедился, что его слова, а точнее, суровая реальность, дошли до нее. И только тогда разжал губы, издав возмущенный, но неслышный вздох.       — Увы, возможно, настало время поверить в мальчика, довериться ему. Я знаю, что вы из тех, кому нужны доказательства, чтобы увидеть истину. И именно поэтому я так восхищаюсь вами, Эмма. У вас есть то хорошее качество, которое есть не у многих из нас. У Генри его нет. Он чувствует суть вещей и знает, что они таковыми и являются. Ему не нужны другие доказательства. Но вы, — его темные глаза остановились на её фигуре. — Вы можете спасать жизни, наблюдая и принимая на себя ответственность. Вы — то, что нужно Сторибруку. Вы — то, что нужно мне, Эмма.       Он торжественно сложил руки на груди, но, заметив, что осколки в сумке дают о себе знать даже сквозь плотную ткань кошелька, прижатой к груди, понял, что пора уходить, и быстро опустил руку. Сдержанно кивнув, он ловко вышел из квартиры.       Когда он прошел мимо нее и вышел за дверь, Эмма осталась стоять на месте, склонив голову набок, приоткрыв губы и сосредоточив взгляд на чем-то конкретном. Ее мысли разбегались. Неужели он действительно верил в то, что Генри говорил о книге? Неужели он сошел с ума? Конечно, существовало одно разумное объяснение, которое заставляло ее кровь кипеть.       Она выбежала за дверной проем, прежде чем мистер Голд успел спуститься по лестнице.       — Это Реджина вас подговорила?       Мистер Голд сжал в руках кошелёк с осколками и уставился на неё.       — Мисс Свон, пожалуйста, — промурлыкал он.       Он прекрасно понимал, что ей трудно доверять ему, и знал, что лучше бы она этого не делала. Но когда дело доходило до слов, он не был лжецом и никогда не говорил неправды.       Его суровый взгляд сказал ей достаточно. Но ему захотелось прояснить ситуацию с помощью слов.       — Вам лучше знать. Я всего лишь ответил на ваш вопрос. Вот, что я сказал ей, и вот, что я говорю вам. Вы спросили о том, что я ей сказал, и я дал вам точно такой же ответ. Интуиция должна подсказать вам, что правильно, а что нет. С       плотно сжатыми губами он попытался спуститься по лестнице, но он остановился.       — Эмма, а вам никогда не приходило в голову, что Генри может быть прав?       — Конечно приходило, — ответила Эмма, закрывая квартиру. — Я больше всего на свете хочу ему верить, но в конечном итоге не могу. Ведь то, что он говорит, невозможно. — Она подошла к верхней ступеньке лестницы. — Но вы, вы пытаетесь сказать мне, что доверяете ему?       Он смотрел на неё, облизывая губы, слегка наклонив голову, и изучал выражение её лица.       — Да, — наконец сказал он, — Эмма, я доверяю ему. Почему вы не можете?       Эмма моргнула, услышав его вопрос.       — Потому что это невозможно? Потому что его единственное доказательство — детская книжка? Потому что ему десять лет, ради всего святого! – С каждой фразой она делала шаг вниз по лестнице, так, что теперь стояла совсем близко от него, вглядываясь в его лицо, изучая каждую черточку, отмечая каждое движение глаз. — Но если вы предоставите мне неопровержимые доказательства, любые доказательства, я готова пересмотреть своё мнение.       — Доказательств предостаточно, Эмма. — спокойно сказал мистер Голд. — Я удивлен, что вы еще не нашли их. Позвольте мне помочь вам.       Рукой, в которой он также держал кошелёк с осколками чашки, он взял ее за запястье и повел за собой.       — Мы поедем на вашей машине. Вы обещали подбросить меня до дома, шериф. — напомнил он ей. «Там я покажу вам ваши доказательства».       Он подвел ее к машине и занял свое место на пассажирском сиденье.       Эмма села на водительское место и закрыла дверь, стараясь не захлопнуть ее на этот раз. Машина все равно сильно содрогнулась от удара. Поморщившись, она пристегнулась и выехала с парковки.       — Страшно думать, сколько ночей я провела в этой машине.        Он посмотрел на неё с сочувствием.       — Вам больше не придется.       Во время поездки он молчал, а как только они подъехали к его дому цвета лосося, он провел ее по крыльцу и пригласил войти внутрь. Как только дверь закрылась за ее спиной, он снял перчатки, аккуратно положил кошелёк с осколками на стол и, прихрамывая, поспешил к ближайшему шкафу.       Достав альбом, он протянул его ей.       — Ну что? — Он выжидающе посмотрел на нее и облизнул губы.       Внутри альбома хранились фотографии совсем юного Генри. Фотографии его самого и его класса. С годами его одноклассники менялись и менялись. Он никогда не учился в одном классе с одними и теми же детьми.       Голд снова облизнул губы.        — Этого достаточно для вас?       Эмма перелистывала альбом, с каждой страницей выражение ее лица становилось все более недоверчивым. Однако, когда она, наконец, снова посмотрела на Голда, на ее лице отразилось глубочайшее недоверие.       — И почему именно у вас, — сказала она низким холодным шепотом, — есть альбом… полный фотографий… моего сына?        Мистер Голд замолчал и постукивал кончиками пальцев, взвешивая ее слова. Что ему ответить в той ситуации, в которой он сейчас находился? Правду?       — Потому что я знаю, что Генри прав, Эмма. И я знаю, что вам нужно было убедиться в этом. Эмма       знала, что это не вся правда. Частично да, но она чувствовала, что Голд что-то скрывает. Она положила книгу на полку и сделала шаг к нему, чтобы они оказались на уровне глаз. Ее пальцы легли на пистолет на бедре.       — Я хочу спросить вас еще раз — всего один раз, — почему вы фотографируете моего сына со дня его рождения.       Его карие глаза метнулись к пистолету на ее поясе, а затем снова вернулись к ней. Он знал, что она настроена серьезно и без колебаний причинит ему вред, если сочтет нужным. Даже тупого удара по голове будет достаточно.       Он не желал ждать её действий и, слегка наклонив голову, подглядывал за ней уголками глаз.       — Все так, как я сказал. Вы представляете большую ценность для нашего будущего, Эмма. Я присматривал за мальчиком, чтобы убедиться, что он в безопасности.       Неплохой поворот событий, подумал он. Он не лгал, но все же не сказал ей всей правды. В данный момент он не думал, что она сможет это вынести.       Эмма вздохнула, и выражение ее лица смягчилось, превратившись в выражение жалости.       — Позвольте открыть вам секрет, мистер Голд. У меня есть способность — можно сказать, дар — понимать, когда кто-то мне лжет. И сейчас я знаю, что вы не лжете. Значит, вы искренне верите в то, что говорите правду. А это может означать только одно… что вы безумны. Очень жаль, потому что мы могли бы… — Она опустила глаза, ища в его взгляде хоть что-то, что могло бы доказать ее неправоту. Не найдя ничего, она взяла в руки его фотоальбом и направилась к двери. В дверях она остановилась, чтобы сказать: — Держитесь подальше от меня, Голд, и моего сына, — а затем, подумав, добавила: — И извините, что разбила вашу чашку.       Мистер Голд задумчиво наблюдал за ней, пока она стояла в дверях, и повесил голову, когда она скрылась из виду. Ему было неприятно, что он не может сказать это вслух, но он знал, что она еще не готова. И даже если она когда-нибудь будет готова, он сомневался, стоит ли открывать ей правду. Сможет ли она когда-нибудь справиться с этим? Справиться с ним? Только если его план провалится и по какой-то причине они окажутся в сказочной мире. Только тогда, как он мог предположить, она должна будет узнать. Но если бы кожа Генри выдавала хоть малейший оттенок золота, ему не пришлось бы даже пытаться объяснять. Она и так бы все поняла.       Он испустил вздох, почти жалкий вздох, и сжал руки в кулаки.       — Он мой сын, — прошептал он про себя, — наш сын.