1. «Склиф»: 12×06

Сердце сдавило, и перед глазами на миг потемнело. Исход приближался, вполне очевидный и неотвратимый. Впервые за несколько лет это снова случилось в разгар операции. К счастью, он лишь ассистировал, так что никто из коллег не заметил, а Ира сейчас закопалась в отчётах, иначе мгновенно бы всё угадала. Геннадий Ильич пошатнулся, но взял себя в руки, как будто его повело механически, от напряжения долгих часов неустанной работы. Никто не заметил, и он с облегчением выдохнул, но на душе сделалось беспокойно. Он знал, как бывает, когда сердце колет от ужаса или волнения, когда давление скачет и нужен покой, только в этот раз слабость была совершенно иной — и до боли известной. Он помнил, что значило, если его сердце долю мгновения просто не билось. Девчонку спасли, но он вряд ли о ней беспокоился — и не услышал, как кто-то позвал его. К Ире. Он должен был вернуться к Ире.

***

Она потянулась, устало откинувшись в кресле. С отчётами было покончено. Он улыбался: не мог насмотреться, и лишь едва хмурился от нарастающей тянущей боли. Пускай. Он сознательно не хотел думать об этом, однако, пока ещё мог, любовался женой и начальницей, самой красивой на свете. Она вдруг поймала его затянувшийся взгляд. — Ты чего, Ген? — Нет… Нет, ничего, — рассмеялся рассеянно и чуть натянуто. — Долго тебе ещё? — Это последний отчёт, — Ира снова вернулась к бумагам. — Кошмар, Ген, в какую копеечку нам влетает новое оборудование. — Как-нибудь это решится, — весь в мыслях о чём-то абстрактном и мрачном, он просто не мог волноваться об участи их отделения и отмахнулся. — Поехали, Лёшка нас уже заждался. Тебе вообще нельзя столько сидеть неподвижно. — Ну хватит ворчать, — она выключила свой компьютер, сложила листы, поднялась. Он поднялся за ней, незаметно коснулся груди, будто мог просто вырвать болезнь и предчувствие, как неудачный сценарий, и переписать его заново; мягко обнял её около шкафа. — Ну всё, уже едем. — Любимая, — проговорил он и пообещал себе повторять снова и снова, — а может, заедем поужинать, м? В ресторанчик? С утра в холодильнике было ну просто-таки ужасающе пусто. — Ты сам только что сказал, что у нас Лёшка, — она обернулась, одевшись. Конечно, она не могла и представить, что это его предложение — только попытка не буднично, а романтически провести время вдвоём, пока… Осим хаим, бесконечно крутилось в его голове. Всё кончается. Осим хаим. — Дома просто закажем на всех. Ну, поехали, что ты застыл? Всё нормально? Она оставалась такой проницательной даже спустя эти годы — как врач и любимая женщина. Узел в груди закрутился сильнее и больно пульсировал, словно отсчитывая, сколько времени, сцен и моментов вдвоём им ещё остаётся. Шесть, пять… — Да, всё просто чудесно, — ответил он, зная, что слишком плохой актёр. Ира кивнула, погладив его по плечу — может быть, ощутив недосказанное. Они оба привыкли читать все тревоги друг друга в глазах, между строк. А за стенами Склифа усилился снег…

***

Их единственный за три недели один на двоих выходной стал бы днём бесконечного сна — идеальным днём, — если бы Джордж, этот белый подросший и раза в три потяжелевший комок, не тащил их наружу. Конечно, чудес не бывало и Лёшка работал, поэтому их выходной стал морозным, заснеженным, солнечным. Ира не переставала смотреть на свою драгоценность, и ею был вовсе не муж. — Ир? — М? — А как ты думаешь, — начал он издалека, потому что, хотя она светилась счастьем, а солнце светило ей прямо в глаза, и она смешно щурилась, — он не мог вечно молчать. — Если я… — Если что? — он затих, так что ей пришлось переспросить. — Если… — он вздохнул, собрался с мыслями. — Если бы я у… уехал? — закончил трусливо, совсем не так, но и теперь Ира вздрогнула, насторожилась; улыбка бесследно пропала. — Надолго, а может быть, и навсегда… Тогда Лёшка и Джордж, они… — Ты издеваешься? — оборвала она. В голосе были слышны потрясение и даже злость, но за ними — болезненный страх, почти оцепенение. — Что тебе стукнуло в голову? — Нет, всё в порядке, Егорова, это я так. Ну конечно, я здесь, я же, если ты помнишь, твой муж, — зачастил он с улыбкой, приклеенной слишком неровно. В груди закололо. — Шучу, Ирка, не бери в голову. — Шутки твои идиотские, Гена, — она ещё не отошла; отстранилась, взяла Джорджа на руки. — Что, ты не выспался? — Выспался бы, только Жорик… — И не называй его так, — он подумал бы, что всё нормально, шагнул бы к ней и по привычке обнял, но она отвернулась и будто бы сжалась. — Мы с Джорджем вон там прогуляемся, ты уж дождись нас. — Конечно. Когда они скрылись, он хлопнул себя по лицу в раздражении: а ведь почти сказал правильно, договорил до конца. Если я уйду, не за порог, Ира, не от тебя, если сердце не выдержит, и я ведь знаю, что времени уже немного, то что с тобой будет? Ты — выдержишь? Справишься? Если ты… ты — без меня? Он сморгнул слёзы, глядя, как снег приземляется вниз, угасая, не в силах остановить это падение.

***

— Ген, мне нужна твоя помощь, — жена позвала его и появилась на кухне сама; он поспешно убрал телефон, на котором читал статьи об осложнениях при операциях на пересаженном сердце. — Да, Ир, что такое? — Я вот что подумала, — она заправила прядь волос за ухо, села напротив и по-деловому продолжила: — Мы же так и не отметили наше семейное, можно сказать, пополнение. Как бы он ни был загружен своими проблемами, но тут поднял брови в ошеломлении. — Ты про?.. — Я тут прочитала, Ген, чтобы собачка была абсолютно здорова и счастлива, надо не просто гулять с ней, а, знаешь, устраивать праздники, ну как с ребёнком. И я уже даже нашла ресторанчик… — Для Джорджа? — Там можно с собаками, там есть программы, другие собаки… И Лёшка к тому же вернулся, мы сможем отпраздновать вместе. — …шикарно, — сказал он, когда уже вынужден был сказать что-нибудь. Если сейчас Ира на него просто посмотрит, то сразу поймёт, как он «рад» и как «счастлив»… Давайте заботиться, чтобы собачка была абсолютно здорова, сказал он себе. Да, он знал, что его злость бессмысленна и беспричинна, что Ира не знает о сердце, иначе не думала бы ни о чём больше, однако он знал и то, что не станет участвовать в организации праздника для их прекрасной собачки, пускай и придётся пойти на обман. Он считал это этакой отправной точкой абсурда. — Я всё тебе сбросила на твою почту, посмотришь, поедешь, закажешь. — Я? — всё же спросил он. Надежда, как сердце, почти затухала. — Не я же, Ген, у нас проверка. Ну всё, я пошла, — Ира допила кофе, послала ему поцелуй и умчалась в блаженном неведении. Лишь когда она скрылась из виду и хлопнула дверью, он смог, не боясь, что его обнаружат в таком состоянии, откинуть голову и зайтись беззвучным криком.

***

— Лёш, будь другом. Сын, снова вышедший в Склифе простым санитаром, был неуловим: то болтал с пациентами об Аргентине, то, влившись в компанию молодых специалистов, опять же, болтал о своей Аргентине, Камбодже и прочая, и прочая, и прочая. Так что поймать его удалось лишь под конец смены, когда ничего, кроме крепкого сна, не хотелось. Но был нерешённый вопрос с — он давно был не рад, что когда-то принёс её Ире, — собакой… — Чего-чего? Праздник для… — Джорджа. Займись этим, я умоляю тебя. — Пап, прости, я всегда за любой движ, ты знаешь, но Джордж — он… собака. — Поверь, я уже испытал на себе аллергию, бессонницу и остальные последствия. Но ей так хочется праздника. — Джорджу-то? — Ире! И я не могу отказать, но и в это вникать, договариваться, узнавать и бронировать… Упаси бог. Ты спасёшь всех нас. — Я не могу! У меня сейчас поиски новой квартиры и цель обойти город по каждой улице — я обожаю гулять. Мы с Эльчином и Димой идём на концерт к его девушке, а потом… — Лёш. — Это бред, пап! Давай я сам поговорю с Ириной Алексеевной, мы с ней чудесно ладим… — О нет, не в вопросе её безграничной любви к Джорджу. Это моя ноша. — Ну, как захочешь. Тогда я пойду, и… скажи ей, что пусть праздник будет в честь вас, а не ради собаки, окей? Лёшка мигом исчез, и, хотя он сейчас был без преуменьшения образцом здравого смысла, проблема осталась, нависнув пугающим грузом. Абсурд продолжался, подумал он и осторожно поднялся: в груди с каждым днём становилось теснее, теперь иногда было даже непросто дышать. Ему стоило рассказать Ире, что требуется операция, но он откладывал этот рассказ в долгий ящик, дойдя до того, что готов был сыграть в него в ближайшем времени. Осим хаим, повторял он. Осталось немного. И, может быть, праздник для Джорджа окажется для них прощанием…

***

— Слушай, Ген. К нам поступила одна пациентка — она… специфическая, понимаешь? Его неожиданно вызвал Полонский; пришлось пойти, пусть его смена и кончилась. Крепкий сон был всё желаннее, только всё больше откладывался. Он едва подавил зевок. — Что с ней не так? Что, капризна? Влиятельная? Угрожает? — Вот всё это вместе в квадрате, нет, в кубе! Ей нужно подправить, цитирую, кончик её подбородка, и ей непременно должны это сделать здесь, в Склифе, ей хочется хвастаться этим! К тому же она жена кое-кого очень важного из министерства. — Понятно. Послушай, однажды, когда я работал в Израиле, всё начиналось вот так же… — Да знаю я, Гена. Но я тебя очень прошу обращаться с ней как с крайне трепетным и уникальным цветком — и сейчас я совсем не о том, как её оперировать. Ей нужен кто-то, кто будет её опекать, понимаешь? Лелеять и не отходить ни на шаг, исполнять всевозможные просьбы… — Ты знаешь, как всё это выглядит, Игорь. — И знаю, что ты с этим справишься. Ну я не знаю, проси взамен что-нибудь, только в разумных пределах. Но только избавь меня от этой головной боли, прошу тебя. Знаешь, что Инна сказала мне совсем недавно? Возможно, она скоро будет беременна, что она это рассматривает! У меня третий день голова кругом. Всё у нас было стабильно и без происшествий, но стоило мне прийти в Склиф, как я не успеваю очнуться, всё валится, как снег на голову. Яна, тюрьма, Федосеев, теперь ещё это… Проклятие, что ли, на вас? Может, он был и прав. Оставалось — помимо собаки — взвалить на себя ещё эту особенную пациентку и как-то искать слова о самом главном для Иры… Но… стойте-ка, что, если… — Ты сказал, я могу что-то просить взамен? — Если есть что-то, то говори, Ген. В конце концов, мы же друзья, я надеюсь, и… — Да. Да, конечно. Послушай, я… Предупреждаю, что это покажется странным. Моя… — он запнулся. Конечно, Полонский всё сразу поймёт, и не то чтобы праздник для Джорджа есть повод для гордости. Лучше сейчас обойтись без подробностей и избежать косых взглядов. — Один мой старый приятель…

***

— Напитки, еда для питомца, — стал составлять список Полонский, оставшись один. Вот, казалось бы, всё получилось, он сбагрил кошмарную женщину, и Гена будет следить за ней и днём, и ночью, а новости лучше и быть не могло, но… — Весёлая музыка и развлечения. «Праздник для самых пушистых». Поехать и лично проверить. Нет, Гена был прав, это просто чудовищно странно. Скажу Яне, что нам пора провести вечеринку для рыбок. Так. Яна. А если вот так, и никто не узнает… Любимая? Да, просто так звоню. Да, всё в порядке. Я очень соскучился. Правда. Целую тебя. Знаешь, всё-таки есть у меня одна просьба…

***

— Ты всё разузнала? Что, прямо сейчас туда съездила? Ты моя умница, Яночка. Что? Замок, фокусники и бассейны из шариков? Да, да, пишу. Замечательно. Кто у нас? Что значит — кто у нас? А, про питомца… Порода… Да чёрт его знает, Ян, мне не сказали. Нет, я ни во что не влип, я это просто… считай, что по дружбе. Да, всё передам. Дорогая, а ты не задумывалась, как насчёт вечеринки для рыбок? Да Янка, не пил я, шучу так. Вернусь, и проверишь. Ну всё, обнимаю тебя, солнце. Да, давай, — вызов окончился. — Теперь Кривицкому…

***

— Тук-тук. К вам можно? — А, конечно, проходите, Игорь Яковлевич. Я вот тут как раз… Можно сказать, всё готово. С отчётами точно всё, так что проверка… — Да хрен с ней с проверкой, я к вам по другому вопросу, — Полонский устроился с краю дивана, на этот раз правда как гость. Он отчётливо помнил, как здесь же, сцепившись с тем буйным, не уследил за Ириной Алексеевной и ненароком толкнул её, ведь его тоже толкнули. Тогда он не знал о её травме и, положа руку на сердце, здорово перепугался. Но всё обошлось. — По какому? — По родственному, — усмехнулся он, ловя её удивление. — Гена мне не отвечает, уехал уже, так что я пришёл к вам, а то сам закручусь и забуду. — Конечно, — она улыбнулась в ответ и немного расслабилась: всё же начальство встречаешь совсем по-другому, пускай даже вы и приятели и пару раз друг у друга гостили. — Ему передать что-то? — Да! Посмотрите, я всё записал. Он просил разузнать кое-что для какого-то старого друга… — Действительно? — А вы не знаете? — Я? Без понятия. Я как-то думала, что это вы его старый друг. — Ваш супруг полон сюрпризов, — он фыркнул. — Так вот, ресторан для пушистых питомцев… — Что? — Павлова вздрогнула и даже выронила лист бумаги, который вертела в руках. — Кто-то хочет организовать вечеринку. Ну, странные люди, что Гена мне сам и сказал, и порой им чего только не взбредёт в голову… — Что он ещё сказал? — она скомкала бумажку и бросила в урну не глядя, вся выпрямилась и застыла. Полонский заметил, однако продолжил, желая скорее покончить с питомцами, будь они все неладны. И это с учётом того, что он перепоручил самое главное Яне… — Сказал, что его старый друг хочет это устроить. Он попросил Гену, а Гена — меня, а я Яну: она-то уж точно свободнее, да и пока не работает после болезни. И Яночка съездила: всё там нормально, есть замок, есть фокусники и бассейны из шариков, музыка, выбор меню для котов и собак превосходный. Спросили, какая порода, но Гена мне не говорил. Зал просторный, хозяева смогут комфортно устроиться. По её рекомендации, а Яна много где ужинала, уж поверьте, достойное место. Она не питомец, конечно, но думает, что тот останется счастлив, хотя как по мне — я бы просто гулял с ним, и дело с концом, но поэтому, видимо, у нас и рыбки… Когда он поднял глаза, в глазах напротив застыли едва ли не молнии. — Одну минуту, я Гене сама наберу, — что ж, тот, видимо, всё-таки снял трубку. Павлову что-то вконец разозлило, но он никак не мог взять это в толк. — Приезжайте, Геннадий Ильич, мы должны с вами поговорить. Мне сейчас Игорь Яковлевич рассказал про «Пушистую радость». Что, Гена, тебе плохо? Нет, приезжай, будь так добр. Не хочу ничего слышать. Я жду тебя в кабинете. Она завершила звонок, бросила телефон и секунду сидела совсем неподвижно. — У вас всё в порядке? — Да, всё замечательно. Игорь Яковлевич, спасибо вам большое, и простите за все неудобства. Тот только кивнул, поднимаясь, хотя очень мало что понял. Однако теперь всё закончилось. — Ну, до свидания, — проговорил он в дверях. Ему только кивнули, безмолвно и как-то рассеянно. Павлова будто бы была не здесь.

***

— Ир, — Кривицкий вошёл в кабинет, тяжело дыша, и полминуты держался за грудь, прежде чем снова заговорить. — Вообще-то мне правда нехорошо. Ты разбудила меня и заставила… — Гена, — она прервала его, сцепила руки в замок, и пускай через полуоткрытую дверь их мог кто-то услышать — да хоть отделение в полном составе. — Скажи мне, мой муж, — в первый раз за всё время такое её обращение было исполненным ярости, сильной обиды. — Ты что за цирк вообще здесь устроил? Тебе смешно? — Ира, я… — Держишь меня за набитую, как ты когда-то сказал, дуру? Через Полонского решил унизить меня? Чтобы он за тебя выполнял мои просьбы и он за тебя называл меня… — Ира, постой! Я действительно… — Знаешь, ты мог мне сказать. Вот так прямо, словами, сказать обо всём, что тебя беспокоит. Я только понять не могу, ты ревнуешь меня, ненавидишь собаку, ты сходишь с ума, что с тобой происходит? Ты говоришь странные вещи, ты делаешь странные вещи, ты… — Ира, мне… я… — Не хочу тебя видеть. Сейчас — не хочу, Ген, иди в ординаторскую, езжай домой или… делай, что хочешь. Мне только не ври в лицо, ладно? — Я… — голос Кривицкого вдруг изменился, лишился секунду назад донимавшей его боли, он разогнулся (до этого, чего не видела Павлова, чуть ли не корчился на полу в муках). Всё стало совсем другим — как когда съёмка завершена и герои уже не играют согласно сценарию. — О нет, я так не могу больше. Видит бог, я до последнего тут оставался. — О чём ты? — успела она моргнуть и отыграть изумление, хотя оно сейчас было реальным. Кривицкий вскочил, хлопнул дверью и был таков. Павлова тотчас лишилась своей ослепляющей злости на мужа (а впрочем, взамен пришла злость на партнёра по сцене), упав на диван, драматично вздохнув и не двигаясь. Камеры ещё снимали, но было предельно понятно, что всё это вырежут. — Что у вас произошло? Ира? — гремящий голос откуда-то со стороны к ней воззвал. Она вскинулась, фыркнула с явным сарказмом: — О, это вы Гену спросите, мне тоже сейчас интересно, куда он сбежал и чего он не может, когда нам осталось сыграть только сердечный приступ. — Кривицкий! Кривицкий вернулся, протиснулся сквозь операторов и поднял взгляд наверх: вдох-выдох, это поможет, всегда помогало. Ещё один вдох, ещё выдох. Он тих и спокоен, как пульс у покойника… — Что вы устроили тут? Продолжаем. …но, кажется, здесь медитация была бессильна. — Простите уж великодушно, — вспылил он опять, — но зачем мы всё это снимаем? Вопрос вовсе не был спонтанно возникшим в уме, вопрос мучил его уже несколько лет — и теперь наконец был озвучен. Он просто не мог, никак не выдавая лицом и глазами, что это ужасно, продолжить участвовать в данном театре абсурда. Довольно. В конце концов, он ведь всегда подходил к своим образам крайне критически… Он отыскал взглядом глаза напротив, но Ира как будто и не собиралась его поддержать. — Может, мы сейчас просто вернёмся к тому, где мы остановились? У нас хорошо получалось, — съязвила она, — пока кто-то не встал в позу. — Ир, ты не видишь? — вздохнул он. Как будто она была счастлива это играть, в самом деле! — Сначала у нас драма: сердце, опять моё сердце, да будь оно проклято. Тот, кто писал нам сезон, — он читал ну от силы одиннадцатый, а шестой просто выбросил из головы на помойку. Допустим, ну хорошо, да, сердце, я понимаю. Оно пересажено, и вообще я уже старый, как ты сама говорила. Но дальше сюжет превращается в фарс! Ну какая собака — центральный герой всей истории? Какая Ира, слепая к страданиям мужа и грезящая лишь об этом дебильном (я не могу найти слово цензурнее) празднике? Какой Полонский, который так радостно в это включается, будто он и не главврач и ему, разумеется, нечем заняться? Какая, скажите мне, Павлова, с десяток раз игнорирующая слова «мне плохо» во имя нелепой обиды?! Сценарий, простите мою игру слов, — чушь собачья! — Ген, — голос извне оборвал его, — Ген, дорогой ты мой, это задумка такая, что приступ сразит тебя прямо у ног Иры, а она даже не сразу заметит. Собака нужна для сюжета, она новый и ключевой элемент. Мы, кстати, ещё не решили, как всё повернётся… — Я не хочу в этом участвовать! — заорал он прямо в камеры. — Может быть, стоило не возвращаться. Мы ходим по кругу и переснимаем другие сезоны, и всё это лишено ценности, нам обещали двенадцатый — энный — сезон, полный новых вещей, а не напрочь избитых и несовместимых с героями, логикой и предыдущими сценами. Весь этот круговорот безответственности, где никто не способен исполнить то, что поручили, уже давно сняли, и в тысячу раз веселее и оригинальнее, чем приключения нашей собаки! А то, что они перетаптывают всю историю нашей любви, никого не волнует. — Пожалуйста, просто сыграй этот приступ — развязку шестой серии скальпелем по нервам зрителей, — и мы закончим. — Развязки не будет, — ответил Кривицкий решительно и шагнул к выходу. Крик души от всегда неконфликтного и рассудительного человека, возможно, кого-нибудь и поразил, но он мог бы его повторить и не выбросил бы ни единого слова. — Как и меня в этом тоже не будет. Довольно того, что уже наснимали про эту собаку и сердце. — Ты что, вот так просто уходишь? — Конечно. Пойдём, Ир, — он снова вернулся к ней и протянул руку. Они, очевидно, покинут «Склиф» вместе — сию же секунду. — Что? Вот только Павлова — следовало ли этого ожидать? — продолжала его игнорировать. — Разве ты не… — он взглянул на неё с удивлением, прямо сейчас не способный взять в толк, правда ли она намерена… В ответ Ира лишь заговорила с ним, словно с кошмарным ребёнком, а вовсе не встала на сторону здравого смысла: — Тебе сейчас нужно остыть. Успокоиться, — и в её тоне Кривицкий так явственно слышал истаявшее до предела терпение. — Сделай вот эту свою медитацию. Да, Ген, ещё раз. Когда их глаза снова встретились, они какое-то время, безмолвно и безрезультатно, вели спор. — Ты правда останешься здесь без меня? — он смотрел на неё, всё пытаясь прочесть что-нибудь между строк, потому что иначе… он не понимал. — Мы уже это начали, правда же? И нужно как-то закончить, да? Можно мы просто подумаем об этом завтра? — Закончить в том случае, если я выживу, Ира, чего я, представь себе, и сам не знаю! — воскликнул он, вспомнив ещё одну невероятную вещь, вещь, которая крайне его раздражала в течение всех этих лет. Вот он должен был изобразить нечто без понимания, станет ли это его смертью. — Нам ещё первые серии надо доснять: мы их переписали вчера, у вас несколько новых сцен, которых не было, — вновь разнеслось громогласное эхо, прервав их, что стало финальным аккордом. Кривицкий, не в силах найти ответ, расхохотался, безудержно, почти до слёз, а затем хлопнул дверью повторно, столкнувшись с Полонским, который как раз заглянул, ожидая увидеть рыдания, приступ — саму кульминацию. Но операторы были растеряны, Павлова молча уткнулась в колени, а сценарист так вообще — да, опять — переписывал что-то на смятом листке на коленке. — Простите, а вы не хотите вот тут лечь и, вскрикнув, схватиться за сердце, нет? — этот вопрос из уст Павловой на самом деле был не чем иным, как невольно прорвавшимся жестом отчаяния. Игорь Яковлевич растворился в дверях за мгновение.