5. Конец «Склифа»: О прошлом, настоящем и будущем

«И кто сказал тебе, что я несчастлив?» Вдали, за стеклом, ничего не менялось, застыв чёрно-белой нечёткой картинкой, а в доме, как прежде, плясали цветные огни. Камеры крупным планом снимали их лица. — И вот мы вместе прошли сквозь стену и очутились на пустынной дороге, — зачитал Игорь из книги, на ходу перефразируя фрагменты повести. — Этот дом скрылся из глаз. Он исчез бесследно, а вместе с ним рассеялось и наше время. Был холодный, ясный, зимний день, и снег устилал землю. Он вдруг перестал читать и посмотрел на них, как-то неловко стоящих чуть на расстоянии: — Вы узнаёте, где мы оказались? Кривицкий вздохнул: — Как, скажи мне, мы можем «узнать» это… «Правило номер один: никогда не стесняй себя рамками стен, представляй и ищи всё в своей голове», — вспомнил он неожиданно. Это ли Игорь имел в виду? Стоило ли вообще перестать искать смысл? — …да, я думаю, мы узнаём. Ир, ты помнишь, как… мы здесь, на набережной?.. — он не знал, как продолжить. Как он сделал ей предложение? Как она ему ответила? Как спустя тридцать лет они с ней снова пришли сюда, чтобы сыграть для седьмого сезона, и снова впустили в «Склиф» что-то настолько болезненно-личное? — Помню, Ген, — она нашла его взгляд. Он мгновенно прочёл в нём: она понимала, что всё это было совсем не о «Склифе». — Идём? — протянула ему руку, и он поймал её. Как и когда-то, как если бы… — И мы пошли по дороге, где вам оказался знаком каждый столб, каждое дерево. Над всей Москвой стоял такой беспрерывный и радостный гомон, что морозный воздух и тот, казалось, дрожал от смеха. Но всё это были лишь тени тех, кто жил когда-то, — Полонский опять посмотрел на них. — И они не подозревают о нашем присутствии. Да, безусловно, он знал, помнил эту историю, мог сказать, что будет дальше. Он знал, что сюжет и герои никак не были с ними связаны, и что теперь они с Ирой должны поймать повествование, заговорить в этом воображаемом мире, и что это правда шанс выразить то, что давно у него на душе. — Ир, смотри, — указал он куда-то на стену, на множество фото. — Ты видишь нас? Вон мы идём по мосту, а потом ты запустишь в меня снегом, верно? Вся суть, вся ирония здесь была в том, что на фото, среди стольких воспоминаний, конечно, его самого вообще не встречалось. Но он не мог не провести параллель между счастьем, которое ясно читалось в любом из застывших мгновений, и тем, что быть рядом с ней — по-настоящему рядом с ней — годы и годы назад для него было истинным счастьем. — Кривицкий, когда ты раскритиковал ту картину, в которой я тогда снималась… — О, если бы я в тот момент знал о «Склифе», то не уставал бы хвалить её, не сомневайся. Она рассмеялась; на дне её глаз наконец-то мелькнуло тепло. — Твой характер был просто ужасен. — Но ты его и полюбила. Он встал на опасный лёд, но не хотел молчать — только не в этот момент, когда их разговор наконец-то коснулся вещей, похороненных под их разрывом и множеством лет. Их коллеги, поклонники, зрители, все вокруг знали о нём: отношения не были тайной, его отъезд и возвращение не были тайной, их дружба спустя годы не была тайной ни для кого. Кто-то сводил их в фантазиях, кто-то винил его, кто-то лишь ждал их совместных работ (и ещё не знал, как они снова навечно расстанутся в грядущем «Склифе»)… Он мог говорить о любви в этой их постановке — и должен был о ней сказать, потому что, возможно, иначе не скажет уже никогда. — И я тоже тебя полюбил, Ир. В её глазах блеснули слёзы. — Я знаю. Полонский тем временем листал страницы вперёд — и опять зачитал что-то, не позволяя остаться в том мире истаявшей юности: — Всего секунду назад мы гуляли на набережной, и вот уже стоим на людной улице, а мимо нас снуют тени прохожих, и тени машин катят мимо. Словом, мы очутились в самой гуще шумной городской суеты. Украшенные витрины магазинов не оставляли сомнения в том, что снова наступил праздник. Но на этот раз мы не найдём здесь вас вместе, поскольку один из вас… — О. Я уехал. Кривицкий сглотнул подступивший тяжёлый ком. Ему не требовалось ни единой подсказки — он взял её за руку, проговорив не на камеры: — И я оставил тебя. — Я сейчас вижу… девушку, — Ира чуть сжала его ладонь и отвернулась. — И девушка эта, казалось бы, имеет всё, о чём можно мечтать. Она замужем за молодым режиссёром и родила сына, она звезда после одной нашумевшей картины о чём-то, о чём в стране не говорят, ей опять поступают десятки таких предложений, но кроме того — и другие, она может быть в одном кадре с такими людьми, за которыми ловит любой их жест, любое слово — настолько они гениальны и недостижимы в своём деле. И вместе с тем она просто не может быть счастлива. — Ей больно? — он осторожно погладил её, успокаивая. — Да, конечно, ей больно, я знаю, что её замужество было поспешным, отчаянным и… — Нет, Ген, дело не в этом. Мы прожили с Павловым около десяти лет в абсолютном спокойствии, прежде чем он начал… Прежде чем всё начало разрушаться, — она не продолжила перед другими людьми, но он ясно знал, о чём она не сказала: что Павлов стал ей изменять, многократно и даже почти не скрываясь. — Она просто очень любила того, с кем однажды рассталась. Поэтому счастье… исчезло. Он долго смотрел на неё, на дорожку слезы на виске, незаметную, если ты не стоишь на расстоянии прикосновения. Она любила его, уже будучи в браке и будучи матерью? Но он вернулся, когда её сыну исполнился только-то год… До «Каменской» тогда оставалось лет пять, они не разговаривали после пары ужасных ссор, когда ей стало известно, что он снова здесь, из какой-то афиши… — Прости меня, — проговорил он едва слышно, — если когда-нибудь сможешь. Нет, это, естественно не было первым, вторым, даже третьим его извинением, после того как они помирились и стали друзьями — хорошими, близкими, лучшими. Но он не знал, что, уехав на съёмки и за лучшей жизнью в Израиль, оставив её и в конце концов решив остаться там, — не только бросил, но и потоптался на сердце, однако ничуть не избавил от той любви, что в нём жила. Он не знал, что когда он вернулся, поскольку карьера практически остановилась, подпорченная тем скандалом, когда он вернулся не сам, а с женой, с дочкой — Ира каким-то немыслимым образом ещё любила его. — Хватит, — он обратился к Полонскому. — Возвращай нас в настоящее. — Вы увидите ещё одну тень прошлого, — возразил тот и снова уткнулся в книгу. — Да где оно… Вот она! Не отводите глаз. Спустя секунду мы перенеслись в иную обстановку, и иная картина открылась взору. Нас забросило в комнату, вполне просторную и уютную. У камина, в котором жарко, по-зимнему, пылали дрова, сидела женщина средних лет, очень приятная собой; рядом с ней — её друг и партнёр, на экране игравший её мужа. — Ты это видишь, Ир? — он так и не отпустил её руку. — Конечно, — она усмехнулась, — и лучше, чем что-либо… лучше, чем всё остальное. Ведь это и было их жизнью. Когда они на протяжении шести сезонов играли семью, когда дети росли, когда у Иры с Павловым всё абсолютно разладилось, когда они с Ритой мирно расстались, когда она вдруг предложила его на роль в «Склифе», его пригласили, когда началась их другая, исполненная любви, драмы и боли, реальности и грёз история… — Только мы снова не выглядим, — вместе и любящими, почти проговорил он, — счастливыми. — Нет, ни секунды, — она отступила, обняв себя, будто бы сжавшись. Она избегала смотреть на него, и… «Она просто очень любила того, с кем однажды рассталась». Он чувствовал себя самым чудовищным дураком в мире. — Иго… — запнулся он. — Дух? Кто бы ты сейчас ни был — пусти меня. Уведи нас. Он повернулся к Полонскому, который как будто действительно стал для них духом и провёл по прошлому, трём его главным периодам, трём безвозвратно ушедшим мгновениям, выхваченным неподвижными кадрами; он повернулся к нему и решил подойти и отнять эту книгу, но с ними давно никого больше не было.

***

— Знаешь, чего теперь ждать? — он повёл её немного дальше, к дивану, в попытке хоть как-то сменить ракурс. — Второго духа? — она изогнула бровь с полуулыбкой. Как будто сейчас, когда Игорь с его очень… непостижимой идеей ушёл, они снова вернулись к себе прежним, но, разумеется, уже ничто не могло стать, как было. Её слова были едва не признанием — а он давно научился читать её взгляды, читать всё несказанное, что осталось лишь в мыслях. Сейчас это рухнуло на него, будто лавина, и стиснуло сердце, но он осторожно, на пробу, коснулся её руки и ощутил её отклик. Затем Ира вдруг поднялась — и вернулась, неся на руках белоснежное облако. — Джордж тоже будет участвовать? — хмыкнул он. — Он украшение любого кадра, поэтому уж потерпи, Ген, пожалуйста. — Знаешь, я даже соскучился, — он усмехнулся ей и протянул ладонь, чтобы погладить пушистую шерсть. — Джордж, мне жаль, что ты вынужден был слышать тот идиотский сюжет, когда сам в нём снимался. — Ну перестань, — шикнула Ира. — Вот мы снимаем всё это для «Склифа», а ты говоришь эти вещи — в какой уже, третий раз? — Вряд ли мне есть что терять, — Жорик принимал ласку весьма благосклонно. Особенно в этот момент, когда я нашёл что-то, что просто несопоставимо ценнее любых неприятностей в моей карьере, хотел он ещё сказать и непременно сказал бы наедине. Когда ты рядом и можешь быть рядом всегда, когда мы можем… — Тук-тук! — послышалось сверху, но голос был явно другим. — Мы впускаем его? — Ну конечно, — ответила Ира и в этот же миг обернулась, а Джордж, потревоженный, тявкнул. На этот раз взамен Полонского к ним спускался Артём: он держал в руках эту же книгу и хмурился, не то ища подходящий отрывок, не то ища в самом себе нужный образ. Кривицкому уже случалось его видеть в паре проектов, и он с абсолютной уверенностью мог сказать, что талант Иры был унаследован им в полной мере. Артём сам покинул «Склиф» в поисках лучших ролей, потому что его образ вышел довольно противным и плоским. Его Лёшка был совершенно другим: вёл какие-то блоги ли, влоги (во всех его сленгах сам чёрт ногу сломит) в своих путешествиях и социальные сети, снимался лишь в паре не очень известных картин, потому что рутина его никогда не прельщала, играл в молодёжном театре, пока ему не надоело, мотался по свету со световой скоростью — и вот прибился к ним, к «Склифу», в десятом сезоне. А в этом ему предстояло сыграть что-то очень серьёзное — свою реакцию на смерть отца… — Вы пойдёте со мной дальше? — Артём шагнул им навстречу. — Вы можете ответить «нет», и тогда всё прервётся. Они с Ирой переглянулись. — Ген, вот это было в той книге? — Нет, этого уж точно не было. Только я знаю, как нужно ответить. — Действительно? — она сощурилась. — Просто поверь мне, Ир. Да, веди нас куда хочешь, — ответил он уже Артёму решительно, вновь вспомнив слова Полонского. «Правило номер два: никогда не отказывай, мы все пытаемся вам помочь». Тот улыбнулся, но вместо того, чтобы заговорить снова, жестом кого-то позвал, и секунду спустя их троих окружили щебечущие Инна с Яной, а следом — Регина с Агнешкой. Они веселились и никого не замечали; Кривицкий задался вопросом, насколько те всё обсудили, пока они с Ирой пытались хоть что-нибудь выдумать. — Новогодняя ёлка, вино, даже Джордж — всё исчезло в мгновение ока, — Артём стал читать, точно так же меняя всё неподходящее на их реальность. — А с ними исчезла и комната, и пылающий камин, и вот мы уже стояли на городской улице. Было утро, рождественское утро и хороший крепкий мороз, и на улице звучала музыка, немного резкая, но приятная, — счищали снег с тротуаров, и люди, сгребавшие этот снег, полны были бодрости и веселья. По-прежнему невидимые, мы перенеслись на окраину города и оказались в чужом доме. — Девочки, — это Регина ушла и вернулась с бокалами, а затем вышла вперёд, и тогда все: и Инна, и Яна, и даже Артём — устремили к ней взгляды. Она налила в них шампанского (всё это снова откуда-то вдруг появилось). Ангешка уже не спала и тихонько глядела вокруг у неё на руках. Счастье разве что не разливалось, искрясь, — до той степени было реально. — Хочу кое-что сказать. — Тост? — подмигнула ей Инна. — За Новый год! — Он непременно наступит, но… — она поймала взгляд мужа, исполненный веры, тепла и поддержки; продолжила: — Я пожелаю вам просто ценить настоящее, и любить, и говорить, что мы любим. Когда я играла во всем нам известном проекте, который нас здесь и собрал, — рассмеялась она, и Геннадий отметил, насколько Регина была не похожа на свой образ, насколько сейчас светилась и как в «Склифе» напоминала змею, — моя роль была эпизодической: несколько сцен, пара серий. Я… рада участвовать там, потому что Артём там участвовал, но даже не представляете, как мне хотелось забыть и стереть её, эту Регину, из памяти. В ней вообще не осталось любви, если не было ни человечности, ни сострадания к женщине, к матери мужа, к чужим чувствам. Я была счастлива, когда всё кончилось. Кривицкий хмыкнул, гадая, возможно ли, что неприязнь к своим линиям была не только у них, у него с Ирой и у Артёма с Региной, но и у других? Сколько их ещё было? Какого размера корона была у создателей, если они продолжали в какой-то момент взятый курс на предательства и расставания, горечь и смерти, и были премного довольны? — Цените то, кто мы есть и с кем мы есть, пока это внезапно не оборвалось, как… надежда Ирины, что сын её любит и что ему не всё равно. Говорите, что любите, пока тот человек рядом. Трагедии или такие конфликты нельзя ни предвидеть, ни предотвратить. Может быть, если в этом проекте меня ещё вспомнят, я изменюсь, думала я, но, похоже, теперь этого не случится уже стопроцентно, поскольку Ирина уходит. Ну что ж. Я хочу сказать только одно, — она подошла к мужу и передала ему дочь. — Я люблю тебя. Очень люблю вас обоих, — и поцеловала Агнешку в макушку, погладила по завитку её светлых волос. — Так нечестно, что не пригласили Волошина, — Инна обиженно фыркнула. — Да-да, я знаю, что он не часть никакой из трёх семей и не мой муж, но это так трогательно прозвучало, что каждый пойдёт и признается, кроме меня: я могу смс-ку отправить, и только. — Пойдём-ка наверх, — подсказала ей Яна. — Признаемся Игорю вместе? — Ох, ладно уж, — Инна пыталась сдержаться, но всё-таки заулыбалась. — Пока он ещё чего там не придумал, порывшись в другой книге. И они трое стремительно унеслись вихрем; остался один Артём — точно как прежде. Послание было настолько прозрачным, что в эту секунду Кривицкий лишь нервно отстукивал некий ритм пальцем по краю дивана, но не находил слов, которые не были сказаны, слов, что могли бы быть сказаны здесь, под прицелом десятков глаз — а затем и ещё тысяч. Тем временем Артём опять раскрыл книгу: — И вот мы снова пустились в странствие. Далеко-далеко лежал наш путь, и мы посетили немало жилищ, и немало повидали отдалённых мест, и везде видели радость и счастье. Больной ободрялся и веселел; кто тосковал, тому вдруг становилось спокойно, а кто не имел сил — тот окрылялся новой надеждой; бедняки находили в себе богатство. Всюду, где страх и сомнение не закрывали сердца человека перед благодатным духом праздника, — всюду люди обретали благословение. «Всюду, где страх и сомнение не закрывали сердца человека…» — проговорил он про себя. — В книге было не так, я уверен, — а это уже Ире на ухо. — Ген, ты не думаешь, что они все до единого с этим справляются гораздо лучше, чем мы? — она чуть обернулась, она оказалась к нему очень близко, и он не поддался порыву не думая поцеловать её, пусть это стоило последних сил. — Может быть, мы ужасно пьяны, — усмехнулся, но эта улыбка мгновенно погасла. — А может, мы просто не можем играть и хоть что-нибудь изображать, если это от первого и до последнего слова о нас. Они вновь не увидели, как второй «дух» исчез. Он только думал и думал о том, что она дала знать между строк, и теперь оставалось ещё одно, что он обязан был сделать в ответ. Что он должен был сделать ещё очень-очень давно. «Правило номер три: будь с ней искренним, даже на камеру. Наберись смелости, чтобы раз в жизни открыть своё сердце тому, кого любишь». Он мягко коснулся её щеки — самое большее, что мог позволить открыто. — Ир, думаю, ты догадалась, что… — следовало подобрать слова, как-то танцуя на стыке реальности и их фантазии. Чтобы одна она это услышала. — Что? — но она только вскинула бровь. — Ген, какими загадками ты говоришь? Он вздохнул. Может, стоило просто отбросить тревоги и высказать то, что на сердце, буквально и прямо. Его сердце всю его жизнь возвращалось к ней. В конце концов, вряд ли кто-нибудь из здесь собравшихся не догадается в ходе сюжета, придуманного, очевидно, Полонским… — Ир, я тебя… — Ну ты дурак, что ли? — она его прервала, не позволив закончить. Он непонимающе, слегка растерянно всё же не отводил взгляда. А Ира смотрела в ответ, безотрывно, тепло, но затем отстранилась и лишь запрокинула голову вверх: — Ген, конечно, я знаю, ты хочешь на всю страну это сказать? — Знаешь? — переспросил он, ещё до конца это не осознав. Она только что сама сказала… — Ну, я издевалась. Немного. Ты заслужил, правда? Их взгляды встретились, и только в это мгновение он наконец убедился, что в этот раз они без слов говорят об одном. И её глаза вновь заблестели — не от вина, он это знал. А затем осторожно, легко начертил на её руке сердце, и Ира вздохнула с улыбкой, которую он у неё вряд ли видел когда-нибудь, даже когда они с ней были вместе и даже в десятом сезоне. Она улыбалась, как будто нашла что-то, на что почти перестала надеяться. — Ирка, ты… — начал он и рассмеялся: похоже, что это и было законченной мыслью. Одно её имя. — Ген, вот почему я хотела играть с тобой снова и снова, пускай и с подобным сюжетом, — конечно, она говорила про «Склиф», про последние пару сезонов. — И вот почему продолжала идти у них на поводу, когда тоже всё высказала. Что они ни придумывали — это было с тобой. Если честно, я просто боялась, что всё очень сильно изменится, если мы… больше не будем. Нас больше не будет. — Смешнее всего, что я тоже, — он вспомнил такой же свой страх, охвативший и не отпустивший. — Ир, мы с тобой не говорим. Вообще. Не о том, что действительно важно. — Но ты ушёл, — она парировала, склонив голову набок. В глазах было лишь любопытство — и до сих пор эта улыбка. — Я больше не мог продолжать это, с этим сценарием — ни как актёр, ни как… Да, Ир, я тоже боялся. Но, кроме того, я боялся, что наша история после десятого будет разрушена, хоть по иронии так и случилось и мой же страх сбылся. Они отвратительно, катастрофически её закончили. Прежде чем Ира успела ответить, раздался какой-то шум — но теперь вовсе не с лестницы. Спустя секунду к ним забежал Лёшка: ещё не раздевшийся и с рюкзаком на плечах, раскрасневшийся и мало что понимающий. Он оглядел всё пространство, где шла съёмка, нашёл их с нею вдвоём на диване и только тогда улыбнулся: — Тук-тук! Я к вам сразу с дороги, и просто надеюсь, что не опоздал окончательно… Ира хотела заверить, что вовсе нет, только Кривицкий, войдя во вкус этой истории, остановил её, взяв за запястье. — Постой. Ир, как думаешь, кто к нам сейчас постучался? Она лишь мгновение хмурилась — и, как у них всегда было, прочла, подхватила его мысль: — Дух будущего? — Ну конечно. Ведь мы посетили и прошлое с Игорем, и настоящее вместе с Артёмом, но, прежде чем этой истории придёт конец, нам с тобой остаётся узнать, что нас ждёт. — Дух ведь знает о том, что он дух, правда же? — уточнила она, ощутив исходящие от Лёшки волны растерянности. — Полагаю, что нет, — хмыкнул он очень весело и легкомысленно. — Лёша, сынок, проведи нас вперёд и открой неизведанное. — Пап, а что тут у вас происходит? — но тот пока только прошёл вглубь и снял куртку. — Знаешь, я не дозвонился вам. Мне самому позвонили, когда я доехал, сказали войти, найти вас, а затем «постучаться». А дальше нести что угодно и импровизировать. Что это значит и есть ли какой-то сценарий? И… это что, тоже снимают? — Тут долго рассказывать, Лёш, — Ира просто пыталась сдержать смех, прижавшись к его плечу. — Так что неси что угодно и импровизируй. Сценария нет, разве ты думал, что это может быть как-то иначе? — Вы знаете… Konnichiwa, Джордж! — отвлёкся он и потрепал белоснежную шерсть. — Я, пока добирался сюда, полистал кое-что и немного — да нет, пап, кому я вру — крайне растерян и жду пояснений. Продюсер дала интервью и сказала, что главный секрет их «успеха» — «трепать нервы зрителям»? Они кого-то «замочат»? Наводят интригу, однако фанаты уверены, что этот кто-то — ты? Они дебилы? — Лёш, — ему пришлось одёрнуть сына, хотя он был полностью с ним солидарен. — Не время для этих вопросов, которые, знаешь ли, все как один риторические. Тот моргнул, а затем рассмеялся, подметив ответ между строк. — Лучше всё-таки проведи нас в наше будущее, — повторил он. — Открой, что нас ждёт. Что ж, из Лёшки сейчас был такой себе дух: не имеющий книги и даже не знающий, что тут творится. Однако уж чем его сын всегда был наделён — это воображением и нестандартной фантазией. Вот он мгновение о чём-то думал, а после буквально взял их с Ирой за руки, так же буквально подвёл к ёлке: — Вот они вы. Вы стоите тут и очень счастливы. Знаешь, неважно, что за окном март, а у вас кругом эти гирлянды, неважно, что всё это странно, и, видимо, так не задумывалось… — Лёш… — Неважно, что это снимают, а значит, меня после этих слов, видимо, тоже «убьют». Да и пусть. Вы из будущего — мы из будущего — много лет как оттуда ушли. Но вы здесь, это самое главное. — Нет, это так не сработает. Нам нельзя одновременно быть и собой-настоящими, и собой-будущими. Мы всегда наблюдаем, невидимые для своих прошлых-будущих версий, и… Лёш, я об этом читал: мы не можем хоть как-нибудь взаимодействовать. Если мы… соединимся, сольёмся в одно, даже если мы хотя бы встретимся, определённо случится коллапс. Я боюсь, что какие-то мы тогда просто исчезнем, и кто знает, будут ли это реальные мы. Нет, конечно же, это и будут реальные мы, так что… — Слушай, будь проще, — тот лишь отмахнулся. — Я знаю, что ты ищешь логику, свою любимую логику, даже среди путешествий во времени, в этом весь ты (иногда это невыносимо), но всё, что сейчас происходит, случается лишь потому, что ты сам в это веришь. Поверь в то, что вы оба снова пришли сюда лет через десять-пятнадцать. Что все, кто вам дорог, всегда вместе с вами, — и ведь они правда здесь, прячутся там, на втором этаже. И что никакой «Склиф» вам не нужен — и всё это сбудется, вы вот-вот вместе оттуда уйдёте. — Хотел бы я вот так поверить, что «Склиф» вновь обрёл адекватность. — Что ж, есть то, на что бесполезно надеяться, — фыркнул их «дух», — но, поверь, вас там держит не эта слепая надежда. Вы просто хотите быть рядом. Так будьте. Вы-будущие — это вы, просто через секунду. Кривицкий безмолвно сжал его плечо с благодарностью. Нет, пускай Лёшка и был непоседой, не раз доводил до седин в волосах, но он был самым лучшим на свете. — Ир, знаешь, в чём здесь ещё сходство? — спросил он её полушёпотом, смотря на мягкую зелень, мерцающую переливами ярких игрушек. — Ведь в будущем Скрудж умер — вот что ему показал третий дух. Как и в «Склифе» я умер. И, глядя на эту смерть, Скрудж изменяется — я изменяюсь. Сегодня мы оба прошли это; что там идёт дальше? Припоминаю конец: что «я искуплю прошлое настоящим и будущим» и что «не затворю сердца». Нас это роднит. — Ген, пожалуйста, перестань думать, что ты что-то не искупил, — прошептала она в ответ, глядя туда же, куда смотрел он. — Перестань носить это на сердце и думать, что нужно открыть его ещё сильнее, чем ты столько лет это делаешь. Мы оба очень боялись сломать всё, что заново выстроили, только там всегда недоставало единственной и самой главной детали. — Мы не разговариваем. — Да, вот именно, — она хихикнула; весь пафос их предыдущих фраз резко убавился (но в их профессии не представлялось возможным его контролировать, иногда он был их частью). — И мы могли поговорить много лет назад, а теперь прячемся около ёлки, как дети, и шепчемся. — В этом особая прелесть, не так ли? — он мягко обнял её, тронул губами висок, лишь надеясь, что был незаметен (но часть его где-то внутри вовсе не опасалась, а очень хотела бы не таясь показать всем, что он любит её). Они вместе направились к камерам, зная, что это почти конец и остаётся какая-то пара фраз. — Как бы то ни было, мне очень грустно, что в «Склифе» вот так всё окончится, — заговорил он уже в полный голос. — А кроме того, ведь есть многие, кто нас там искренне любит, и им будет по-настоящему больно. Он просто представил последний кадр, где ещё жив, и последний взгляд Иры, когда она ещё не знает; его незаметный последний вдох, её последние слёзы — признание, или прощание, или всё разом, последние крохи надежды, которые без сожалений разбили. Последнюю серию, где они вместе; для скольких людей, полюбивших их, она окажется на самом деле последней? Последнее слово истории сердца, которая началась вместе с любовью, но кончилась, когда любовь победила и боль, и разлуку, и смерть. — Для нас это не грустно, — когда он шагнул вперёд, она поймала его ладонь. — Мне остаётся сыграть, что я очень люблю тебя и всегда буду любить, умер ты или жив. А они, посмотрев на нас здесь, пускай видят и знают, что по-настоящему у нас с тобой всё в порядке. — И в книге финал был счастливым, — кивнул он ей. — А что касается «Склифа», то там его можно придумать и вообразить, что вот это и есть «Склиф», не так ли? Как Лёшка сказал, надо только поверить. — Стоп! Вот он конец, — они вздрогнули и обернулись, услышав, как Игорь скомандовал завершить съёмку. Затем огляделись и снова увидели каждого, кто помогал им: все до одного опять были в гостиной, не прячась, смеясь, обсуждая случившееся. Всё закончилось. Артём позвал жену принести ещё шампанского, а сам прошёлся по дому и, выключив, снял все гирлянды, поскольку им больше не нужно было имитировать праздник; Яна взяла Джорджа на руки, Инна ушла помогать им с Региной с напитками, Игорь уже подошёл к операторам и говорил с ними, напоминая себя же из «Склифа», который давал всем вокруг свои распоряжения. Всё очень быстро и неуловимо менялось; однако они с Ирой всё ещё стояли рядом, не двигаясь, будто пытаясь продлить, растянуть эту сцену, где оба играли и жили, и не идти дальше — навстречу концу «Склифа», смерти Кривицкого и переменам. Вокруг них царило веселье и не прекращалось движение, Артём с Региной снимали игрушки с пушистых ветвей ёлки, Игорь зачитывал строки «Рождественской песни» для Лёшки, который практически всё пропустил. Они всё ещё стояли рядом, не двигаясь, и без единого слова делили одни на двоих чувства. Эти герои, Кривицкий и Павлова, стали для них тенью прошлого. Тем, что показывал им первый дух и что бесповоротно ушло, даже если однажды несло в себе счастье. Их счастье — которое показал Лёшка, — как огонёк, вспыхнуло в её зелёных глазах и осело внутри сердца теплом и нежностью. Жорик залаял и бросился к ним со всех ног; она тотчас поймала его и прижала к себе, а Кривицкий поймал их обоих. Наверное, все сейчас только на них и смотрели — так пусть; Ира вдруг провела рукой по его сердцу сквозь тёплый рождественский свитер. — Тук-тук, — он позвал её и неожиданно вспомнил, что в «Склифе» однажды случилась похожая сценка у лифта (их чистая импровизация, как и обычно). Тогда она, правда, его не «впустила»… — Не стой на пороге, Кривицкий, — она рассмеялась, — и не стучись. Тебе не нужно стучаться. — Действительно? Он не мог отвести взгляда — и не отводил, но теперь не таясь и открыто. — Я здесь, я всегда здесь, — заверила Ира, — и жду тебя. Не стучись, не сомневайся. Мы здесь.