Глава 3. Разговоры

После разговора с Годжо Мегуми, кажется, спать и вовсе перестал. Глаза по ночам попросту не смыкались, как будто их поддерживали спичками, как в мультиках. Адской каруселью без тормозов крутились варианты развития событий, если Сатору сможет поднять архивы и добиться пересмотра дела. Мегуми не знал всех тонкостей права, поэтому не был уверен, что всё получится. Если первые пару ночей после разговора он думал о том, что будет делать, как только сможет погрузиться в дело об убийстве матери, то последующие размышлял о том, что делать, если всё накроется, что было более вероятно. Может, порой Мегуми и мог сцепиться в драках с местными хулиганами, но не решался нарушать закон уж слишком серьёзно. А он подозревал, что проникновение в архив МВД и похищение дела относится к достаточно тяжёлому правонарушению и публичному позору. Теперь он был вялым, мучившимся головными болями, бледным. На фоне посеревшей от истощения (по большей части морального) коже синяки под глазами сияли за километр. Он стал раздражительным и неряшливым, что тщательно скрывал, не позволяя себе выбиваться из выработанной самодисциплины. Разве что подушку очередной бессонной ночью поколотить никто не мешал. Каникулы заканчивались, в запасе оставалось всего два дня. Все эти дни он выходил на улицу всего раз — на ещё одну встречу с Сатору. Они пошли на поздний сеанс в кинотеатр, на проходной ужастик. Фильм Мегуми не запомнил, потому что большую его часть они бездумно целовались или шептались, восседая на задних сидениях. Скоро в Токио возвращался Итадори. Всё это время он присылал Мегуми фотографии из Мияги: скромный домик, зеленеющий огород, закат, разбитый на велосипеде локоть. Иногда Мегуми казалось, что Итадори путает их личные сообщения со страницей в «Instagram», но большинство фотографий туда он даже не публиковал. Наверное, это должно было льстить, но Мегуми не осознал, как к этому относиться. Утро в их с отцом квартире всегда начиналось относительно одинаково: либо они сонные и недовольные топтались в кухне, либо Тодзи занимался спортом под утренние новости. Отец был в отличной физической форме и выглядел немного моложе своих лет, и ему это было важно. Мегуми догадывался, что спорт и какая-никакая работа над своим телом была для отца формой эскапизма, но разговоров об этом, естественно, никогда не заводил. Мегуми выполз из комнаты и, не разбирая дороги, по памяти пошёл в кухню. Их кухня была соединена с гостиной, где он и застал отца, стоящего в планке под бубнёж диктора о пандах в китайском зоопарке. Мегуми потёр глаз, подошёл ближе и забрался отцу на спину. Тодзи под его весом крякнул. Мегуми прижался щекой к его плечу и закрыл глаза. В детстве ему нравилось периодически вскарабкиваться на сильного и выносливого отца. Лет в шесть делать так он перестал. Видимо, для того, чтобы через десять лет захотеть снова. Тодзи из планки перешёл в отжимания. — Что ты от меня хочешь? — сдавленно поинтересовался он, но упрямо отжимался с подростком на спине. Мегуми неразборчиво промялил в ответ. Тодзи фыркнул. — Папа. — Ну что? Мегуми повертел головой, слушая, как громко отец выдыхает. — Можно вопрос? — Что? — Тебе не понравится. Тодзи перестал отжиматься и лег на живот. Мегуми скатился с его спины и оказался на ковре, по правую руку от отца. — Ты уверен, что те, кого обвинили в убийстве мамы, и правда виновны? Воцарилась тишина, нарушаемая новостями экономики по телевизору. Грудная клетка Тодзи вздымалась и опускалась, когда он дышал. Он перелег на спину и закинул руку на лоб. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что хочу знать? — Мегуми выгнул бровь. — Резонно, — вздохнул отец, — Да, они виновны. И получили по заслугам. У тебя всё? — Ты по ней скучаешь? Он знал, что все эти вопросы бессмысленны, потому что, по сути, заданы в никуда. Но каждый раз он надеялся, что что-то изменится. Не сегодня. — Давай без этого, — Тодзи сел, вытянул руку и похлопал его по макушке, — Поднимай задницу и иди завтракай. Ешь больше белка, а то ты как сопля. — Я не сопля, — буркнул Мегуми. — Сопля. На спине не чувствуешься. — Можешь эксплуатировать меня в качестве штанги. — Да ну, бесполезно. С такой штангой ничего не добиться, — хмыкнул Тодзи и поднялся на ноги. Он включил чайник, — Давай вставай. Простонав, Мегуми только перекатился на другой бок. Хотелось спать. Он не мог разделить заряженного настроя отца. Это было просто невозможно! Не с утра! Он всегда мало спал и был уставшим, и ситуацию не спасали ни литры кофе, ни энергетики, к которым он, должно быть, просто привык. Мегуми поднялся и взъерошил волосы, создав на голове только больший беспорядок. Отец переключил канал с новостного на тот, что транслировал ужастики. Крутили какую-то корейскую дораму про прибрежную деревушку, злого духа и компашку энтузиастов. Он смотрел это вместе с Маки в год выхода и остался не впечатлён, но завтракать под это было всяко лучше, чем под обсуждение саммитов и курса валют. Серьёзный недосып определённо сказывался: он пролил кипяток мимо кружки и ошпарил пальцы. Хотя он и не шелохнулся, маленький беспорядок не остался незамеченным. — Парень, так дела не делаются, — лениво пожурил Тодзи, — Открывай глаза хоть когда кипятком орудуешь. Не маленький, а учить приходится. Мегуми медленно пил свой чай. Глаза и правда попытался открыть. Получилось не сразу. Как же всё-таки сложно было начинать новый день. С отцом они быстро разминулись: Тодзи ушёл без предупреждения, а Мегуми, жуя липкий рис на обед, засел за импровизированное исследование. Он снова написал Сатору, решая поторопить его с добычей дела из архива. Он читал статью за статьёй, выписывал себе основные сведения с юридических сайтов и так и не заметил, как небо за окном стало переливаться оранжевым. Он выгнул спину, щёлкая лопатками, потянулся и потёр слегка замылившийеся глаза. Он поднялся. Ноги и спина от долгого сидячего положения затекли, по ним словно бежала телевизионная шумящая рябь. Мегуми зажмурился от неприятных ощущений и подождал, пока они пройдут, прежде чем шагнуть к холодильнику и тут же разочароваться: негусто. Видимо, ужин внепланово лёг на его плечи. Стоило об этом подумать и с отвращением представить, как он собирается и выходит на улицу, как открылась входная дверь, и из коридора потянуло специями и свежими булками. Мегуми безошибочно понял, что это, и слюна скопилась у него во рту. Тодзи вошёл в кухню с двумя картонными коробками пиццы, стоящими друг на друге. — Ставь чайник, — бросил он, водрузив коробки на стол. Мегуми ринулся к ноутбуку, где были все его записи. Его дёргало от мысли, что отец увидит, даже краем глазом заглянет и что-то узнает о его новом «увлечении». Он вообще ревностно относился к вещам. У него никогда не отбирали игрушки, не изымали гаджеты, чтобы это могло закономерно выработаться в привычку. Отец мог вылезти из-за спины и подсмотреть, чем он занят, но разве безобидные, пусть и раздражающие ритуалы таких подглядываний могли повлиять? Видимо, могли, раз сейчас он со скоростью света захлопывал крышку ноутбука, чем только вызвал беззлобный смешок. Да и тема матери всё-таки была животрепещущей, сколько бы лет ни прошло. Лишних разговоров на эту тему не хотелось, не в такой обстановке, не тогда, когда говорить и выворачивать душу придётся только ему. Он вскипятил чайник и достал две кружки. — С чем пицца? — с прихода отца домой это были первые слова Мегуми. Тодзи щёлкал каналы на телевизоре. — Одна с пепперони, другая «Бисмарк», — ответил он. — «Бисмарк»? — Ага. На неё скидка была. Мегуми вытащил деревянную подставку, на которую поставил заварочный чайник. Он высыпал в него остатки зелёного чая, залил кипятком и стал ждать. От запаха пиццы в животе бурлило всё громче и громче с каждой секундой. — С чего вдруг ты решил поужинать пиццей? — спросил он, наблюдая за тем, как отец бросает пульт на диван, и тот заваливается между сиденьями набок. Отец пожал плечами и шлёпнул длинными руками по бёдрам. — Захотелось. Давно не брали пиццу, — будничным тоном, с ленцой, ответил он и зевнул во весь рот. Мегуми фыркнул. Отец иногда вёл себя так невоспитанно, хуже ребёнка, — Запрёшься в комнате или составишь компанию? Мегуми знал, что не существует правильного или даже ожидаемого ответа. На него не обидятся, если он выберет ужин в одиночестве, и не будут возражать, если они поужинают вместе. Всё, по сути, было одним, потому что даже вместе трапезничали они молча и даже не смотрели друг на друга. — Составлю, — ответил он, решив, что раковина к кухонному столу, всё же, значительно ближе, чем к его спальне, и посуду за собой помыть выйдет быстрее. Они налили чай, отец положил в тарелку каждому по два куска пиццы. Телевизор бубнил вполголоса, некоторых слов и вовсе было не разобрать. Мегуми подтянул к себе одно колено и медленно грыз уже подостывшую пепперони, смакуя каждый кусок. Отец за это время съел два своих и отправлял в рот третий. Наверное, пропустил обед, и теперь был голоден. Или его организму требовалось слишком много энергии, что тоже было неудивительно. Они слушали чавканье друг друга и не произнесли ни слова. Говорить было не о чем. А если было о чём, никто об этом не задумывался. Мегуми оставил на тарелке корочки, но Тодзи их тут же стащил. Мегуми вдруг снова подумал об Итадори: тот делал так же. — Виделся с Коном. Передавал тебе привет, — вдруг подал голос Тодзи. — О, — Мегуми моргнул. Сиу Кон был бывшим коллегой и приятелем отца. Мегуми знал его с рождения. Это был забавный, достаточно добрый дядька, всегда с сигаретой в зубах, начищенных пиджаках и леденцами в карманах, которые он всегда подсовывал Мегуми, когда он был ребёнком. Несмотря на это, Мегуми всё равно вежливо обращался к нему по фамилии, не позволяя себе панибратства, — Я давно его не видел. — Последние месяцы он тусовался в Пусане, — пояснил Тодзи, — Недавно вернулся. Сказал, что хотел бы в следующий раз взять с собой тебя. Мол, я тебя никуда не вывожу и не даю насладиться беспечной юностью. Мегуми фыркнул: это были их обычные перепалки. Кон-сан всегда критиковал методы воспитания отца, сколько Мегуми себя помнил. — Что-то в последнее время меня все куда-то зовут. — А кто ещё? — Итадори. Перед каникулами звал в Мияги, на свою малую родину. — А чё не поехал? Мегуми пожал плечами. — Не захотел. Дома лучше. Спокойнее. — Всё с тобой ясно. В телевизоре раздались выстрелы. Шёл какой-то боевик. — А в Пусан бы поехал? — Тодзи сощурил зелёные глаза. Мегуми унаследовал свои от него, в точности до длины ресниц. — Не знаю, — повторил он, — Что мне там делать? — Отдыхать, что ж ещё? Познавать корейскую культуру. Жрать рамён и подпевать этим корейским группам. Не в Пхеньян же тебя собрались везти, чтобы нельзя было найти себе занятие. — Всё равно не знаю. Мне и дома нормально. — А я бы сгонял, — он качнулся на стуле. Тот опасно накренился и жалобно скрипнул, — Никогда не был в Корее. — Ты и по Японии особо не перемещался, насколько я помню, — парировал Мегуми и поставил подбородок на колено. Отец хмыкнул. — Немного всё же было, — он долил себе чаю и почему-то начал откровенничать: — Первые годы жизни я провёл в Сайтама. Потом, когда сбежал из дома, свалил в Ниситокё. Мне было плевать, куда бежать, лишь бы подальше от своих гребаных предков. Считай, ткнул пальцем в карту и уехал на последние деньги. Там твою мамку и встретил. Мегуми встрепенулся, сел поближе. Несмотря на то, что разговорчивость отца заставила усомниться в его трезвости, не хотелось, чтобы он замолкал, тем более сейчас, когда он упомянул маму и их знакомство. — И какой она была тогда? — спросил он тихо, будто боялся спугнуть редкого жука, присевшего на подоконник по чистой случайности. — Забавной, — ответил Тодзи и хмыкнул, — Шумная, говорливая. У нас в семье таких не было. Много болтаешь — значит, не устал, иди или тренируйся, или учись дальше. Рот никто лишний раз не открывал. А она всё говорила и говорила. Её не заботило, слушал ли я вообще, интересно мне, не тороплюсь ли я куда-нибудь. — А где вы встретились? — В прачечной. Маленькое помещение, вот такое, — он показал ладонями квадрат размером с коробку из-под кружки, — Всего четыре стиралки, и то одна была сломана. Когда я принёс туда свои тряпки, сломанной была ещё одна, потому что твоя мать закинула в неё свои джинсы вместе с монетами в карманах. Такого старенькая стиралка уже не выдержала. Мегуми понял, что улыбается, только потому, что уголки губ стало непривычно тянуть, как будто их фиксировали в таком положении нитью. Сердце стало биться быстрее, когда он попытался представить такую молодую, неловкую, неуклюжую маму. Наверное, она выглядела очень смущённой. Как она смущалась? Краснела? Начинала плакать? Заикалась? Все его знакомые девчонки вели себя именно так. — Я стоял позади неё, — продолжал отец, — И она начала извиняться и зачем-то оправдываться. Мол, в школе тесты, поздняя подработка, глаз не смыкает, вот карманы проверить и забыла. Может, я её напугал, вот она и решила всю подноготную выложить. Всё ещё не знаю. — Ты её об этом не спрашивал? Тебе что, не было интересно? — Не, — он почесал за ухом, — Да и сейчас не то чтобы. Мегуми хотел прыснуть, прокомментировать их знакомство саркастичным замечанием, но не смог. Придержал язык. Не хотелось портить интимную атмосферу, внезапно воцарившуюся в их кухне. — У тебя был кто-то до неё? — Не. — Типа даже на одну ночь? — Типа даже на одну ночь, — хмыкнул Тодзи, — Типа даже за деньги. — Пап! — Ну, вдруг ты обо мне и такое думаешь. — Я ничего не думаю. — Вот и правильно. Спать крепче будешь. Он поднялся из-за стола, прихватив грязную посуду, и Мегуми понял, что лавочка откровений превращает свою работу и снимает товар с витрин. Он довольствовался тем, что получил. Было бы глупо требовать большего, тем более от отца. Ночью ему снилась маленькая узкая прачечная. В одной из стиральных машин позвякивали оставленные кем-то монеты.

***

— Я ведь у тебя не первый? Мегуми кутался в одеяло в постели Сатору. Тот уже несколько минут стучал клавишами ноутбука, сославшись на рабочий форс-мажор. Мегуми же ждал, когда его колени после долгого и громкого секса перестанут трястись, и он сможет хотя бы дойти до кухни и налить воды. Длинные тонкие пальцы Сатору замерли в нескольких миллиметрах над клавиатурой. Он повернул в сторону голоса голову. — Не первый. Тебя это смущает? — Нет, — Мегуми повёл плечом, набрасывая одеяло выше. Сатору хмыкнул и повернулся к экрану, который, в накрывающем комнату полумраке, подсвечивал его бледное лицо голубым. Через некоторое время от него донеслось: — Было бы страннее, если бы до тебя у меня никого не было. Я ведь давно не подросток. Не согласиться с ним Мегуми не мог. Не то чтобы он осуждал тех, кто выбирал одиночество или ставил в приоритет карьеру, — Фушигуро Мегуми был последним человеком на планете, кто мог бы осуждать подобное, — но в случае с харизматичным и общительным Годжо это было бы подозрительно. Он не был легкомысленным, но и назвать его законченным карьеристом или затворником было невозможно, поэтому наличие опыта в отношениях сомнению не подвергалось. — Почему вы расстались? Сатору снова отвлёкся на его вопрос. Теперь он смотрел исподлобья и сощурив глаза, как будто что-то подозревал. — Ты же не хочешь сказать, что ревнуешь меня к человеку из моего прошлого, которого даже не знаешь? Мег? Конечно, Мегуми не ревновал. Он даже не до конца понимал, что это, потому что никогда не испытывал ревности, ни к родственникам (упаси господь), ни к друзьям. Для него это было иррационально и просто смешно, она не имела обоснованных причин и не являлась чем-то, на что он собирался тратить энергию. Любопытства это не умаляло: Годжо ведь прожил без него огромный и насыщенный пласт жизни, о котором и так нечасто распространялся. — Не ревную. Интересуюсь. Сатору вздохнул и потёр переносицу костяшкой пальца. Ноутбук перекочевал с его колен на тумбу, длинная рука обвила плечи Мегуми и притянула ближе. — Он совершил преступление. Массовое убийство. Я не мог быть с ним дальше, и из соображений морали, и из-за профессии. Мегуми затаил дыхание. Он ожидал услышать любую историю, но не криминальную драму. — Наше расставание вышло довольно…драматичным, — Сатору запнулся перед последним словом, будто не был уверен, что произносит его правильно, — Мы долго ссорились, я негодовал, злился, он — оправдывался и уверял меня в том, что я должен остаться с ним, что я единственный, на чью преданность от рассчитывает, даже после того, что он сделал. Но я не мог. Закон есть закон. И я подчинил ему всю свою жизнь. Чувства тоже. Он прикусил губу, не моргая уставился в плинтус. — Вернее, только начинал. Это стало переломным моментом, потому что мы были студентами. Если так подумать, его появление в моей жизни — один большой переломный момент, — добавил он почти шёпотом, как будто говорить дальше стало невыносимо физически, и Мегуми, как кот, прильнул к его плечу. Его раскрытая ладонь нашла себе местечко на обнажённой вздымающейся груди. — Мне жаль, — ответил он в тон. Годжо хмыкнул, но уголки губ мгновенно опустились. Стеклянный взгляд отражал чешущую старые раны фантомную боль, — Первые отношения и такое предательство. По-другому и не назову. — Травмирующий опыт тоже опыт. Свои уроки я вынес. Я не стыжусь этого, Мегуми. Когда всё начиналось, рядом со мной был добрый и порядочный парень, который поддерживал меня и принимал наши разногласия с уважением. Я любил этого парня, а не убийцу. Хотя и убийцу я ещё какое-то время любил. Сложно было сразу от него отвернуться, с его-то красноречием и оленьими глазками, — он снова хмыкнул. Мегуми видел, что это защитная реакция. Годжо всегда травил анекдоты, улыбался или смеялся, когда говорил о чём-то тревожущем, как будто пытался убедить собеседника, что обсуждаемая ситуация не такая сложная и страшная, и что его вовсе не волнует упоминаемое горе, — Ты знаешь, многие бьют себя кулаком в грудь, что смогут разлюбить своего близкого, если тот сделает что-то аморальное. Они и слышать не хотят, что это не так-то просто. Сколько ни уверяй окружающий, а вспоминать хорошие вещи и оправдывать перед самим собой ты будешь до последнего, даже если всё очевидно так, что виновным признает даже младенец. А оттого, что борешься с самим собой и этими сантиментами, ощущаешь себя соучастником. Но это в прошлом, к счастью. Я отпустил. Он поцеловал Мегуми в макушку. — Не забивай этим голову. Что было, то было, — он огладил его плечо. Под этими ласками Мегуми сонно прикрыл глаза, — И не думай о моём прошлом. Ты — последний, кого оно должно касаться. — Почему? — это звучало нелогично: если они близки, они в подобии отношений, где пытаются не просто заниматься сексом, а ещё заботиться друг о друге, Мегуми должен быть тем, кого жизнь Годжо непосредственно касается, какой бы она ни была, и прошлое, со всеми скелетами, тоже. — Потому что я так хочу. Мегуми просопел себе под нос. Такая «забота» ему уже была не по душе. — Это несправедливо. Неправильно. Я имею право знать о тебе больше. — Конечно, Мег. Дело не в том, на что ты имеешь право, а в том, что есть информация, которая просто не имеет смысла, понимаешь? Вот и всё. Я не хочу, чтобы ты тратил время и силы на то, что на тебя никаким образом не будет влиять. Я не скрываю от тебя факты из своей биографии, как видишь. Но озвучивать их во всех подробностях я не хочу. Потому что, опять же, теперь многое не имеет смысла. Не сейчас. Тебе и без того хватает забот, чтобы добавлять к ним ещё и депрессивные мемуаразмы старого дядьки. — Ты не старый, — лениво возразил он, и они оба коротко хохотнули. Мегуми не мог (да и не хотел) обижаться, но в свой ментальный дневник внёс заметку вернуться к этой теме вновь, более обстоятельно и настойчиво. Что-то за последние дни в его жизни стало слишком много разговоров. После этого социальную батарейку придётся заряжать ещё месяц.