Вернутся к фанфику

14. Венера

27 апреля 2024, 22:26
      — Комаэда, для чего, по-твоему, я был создан?       Камукура спрашивает об этом однажды днём, когда они сидят вместе. Удобно. Камукура, как и обещал, купил им в комнату обогреватель. Он согревает достаточно, чтобы каждая попытка встать куда-то не превращалась в безумную беготню к нужному месту и обратно в котацу, но не настолько, чтобы хотелось продуктивно работать.       Слуга убирает громкость, позволяя фильму безмолвно играть на фоне. Там нет ничего, чего он не видел раньше.       — Ты был создан, чтобы быть надеждой, — уверенно отвечает Слуга. — Ты и есть надежда.       Камукура опускает взгляд на свой чай. Из чашки валит пар.       Взгляд Изуру, как подмечает Слуга, остёр.       — А твоё предназначение?       — Служить тебе, — автоматически отвечает он. Словно записанной на подкорке фразой. — Обожать тебя. — Он не уверен, не какая-нибудь проверка ли это.       Камукура наклоняет чашку, чтобы сделать глоток.       — Понятно, — говорит он.       На этом всё. Камукура протягивает руку, чтобы прибавить громкость, и... всё.

* * *

      Ампутация его руки небрежна и бездарна.       Он знает, что это так, потому что сам её и проводил. С электроножовкой в руках. Процесс был быстрым. Болезненным. Память о той ночи туманна, но он отчётливо помнит вид собственной кости, помнит и то, как легко, по сравнению с остальными действиями, было пришивать Её руку. Помнит тошнотворное, гипнотическое чувство отчаяния, овладевшее им в ту ночь. Та самая рука, что водила по его волосам, царапала его щёку, касалась его ладони, уродовала кожу... оказалась часть его руки. Его тела.       Он владел Ею, как Она владела им. Он помнит, как гордился этим.       Он помнит, как проснулся под острым прожигающим взглядом Камукуры, глядящим на него сверху вниз. Камукура ему не помогал. Не помогал заботиться о Её руке. Слуга должен был сам придумать, как уберечь её от гниения, как управляться с ногтями, как ухаживать за ней.       И, конечно, нет ничего страшного в том, что Камукуре всё это не нравилось. Камукуре вообще ничего не нравилось. И Камукура понимал нюансы отчаяния. Он понимал, почему он был вынужден это сделать.       В том, как он избавлялся от неё, не было никакой надежды. Камукуре изначально не нравилась её рука. Его питала не надежда.       А облегчение.

* * *

      Иногда ему удаётся заставить Камукуру показать ему звёзды.       Зима — лучшее время для этого. По крайней мере, так ему говорили. Небо чистое. Ночи длинные. Поэтому, несмотря на холод, он сидит с Камукурой на крыльце и смотрит на небеса. Он не считает всё, что он видит, за что-то само собой разумеющееся. Это одна из немногих красот, на которые Трагедия открыла ему глаза, на которые он может любоваться всё время. Никакого светового загрязнения, облаков, скрывающих виды. Он указывает на звёзды, и Камукура называет их.       Иногда их названия ему знакомы. Потому что он читал о них. Он пытается тихонько называть имена и иногда, может быть, намеренно ошибается, ведь из уст Камукуры слышать их гораздо интереснее. А когда они вот так сидят на улице, он может любоваться отражением звёзд в глазах Изуру.       — Вот это Дракон, да?       — Кассиопея, — исправляет Камукура, вытягивая руку, чтобы взять его ладонь и подвинуть в нужном направлении. — А вот это — Дракон.       — Оу, — говорит он, не выказывая ни малейшего разочарования. — А вон то — Венера?       — Сатурн. Ты ведь знаешь, что Венеру до рассвета увидеть нельзя.       — А. Должно быть, вылетело из головы, — смеётся он, осознавая, насколько легко это выходит. И, поскольку ему нравится получать похвалу, спрашивает ещё. — А это Орион, правильно?       — ...Правильно.       Слуга, конечно, не слишком обольщается подтверждением, но и не стесняется улыбнуться. Камукура, взглянув на него, кажется, задумывается над этим, но ничего не говорит, когда Слуга придвигается ближе к нему.       Сегодня не слышно завываний ветра, и пусть на земле лежит снег, он его не касается. Когда он вот так прижимается к Камукуре, ему кажется, что он вполне может уснуть, несмотря на холод. В конце концов, это не самое неудобное место. По сравнению с тем, что доводилось видеть прежде, здесь весьма комфортно.       — Комаэда.       Слуга моргает, переплетая их пальцы. Камукура, должно быть, принимает это за проявление внимания, потому что не дожидается словесного отклика.       — Я думал кое о чём, — начинает Изуру. Замолкает. Продолжает глядеть на звёзды из-под полуприкрытых век.       Слуга понимает, что в этот раз он ждёт ответа вслух.       — Угу, — спокойно говорит Слуга. — Я слушаю.       Камукура открывает рот. Закрывает. Закрывает глаза, чтобы обдумать кое-что.       — Если я не справился с задачей, для которой был создан, — начинает он — ничто в его облике не рушится. — Если я не выполнил своего предназначения...       — Но ты... выполнил?       — Нет, — обрывает его Камукура. — Я думал не об этом. С этим я уже смирился. На бумаге проект был успешным. Я был создан, согласно исходному замыслу. И я горд своей историей, какой бы она ни была, — Камукура не отдёргивает руку, но Слуга чувствует, как подрагивают его пальцы. — Однако проект был многозадачным. Я не должен был просто существовать. Я был надеждой. И с этой ролью я не справился.       — Нет, — Слуга резко втягивает воздух, когда поднимается. — Ты действительно надежда.       — Это всё равно не то, о чём я думал.       Слуга не понимает, насколько тяжело дышит, пока холод не начинает стискивать лёгкие и он не оказывается вынужден выдохнуть резкое, очень терпеливое:       — Ладно.       — Я не выполнил поставленной задачи. Цели, ради которой я был создан, — Камукура смотрит на него. Затем вновь уводит взгляд. Ему нет нужды смотреть прямо ему в глаза. Потому что взгляд до сих пор впивается в него как в их первую встречу. — Значит ли это, что ты можешь не выполнить своё предназначение? Если я не справился со своим?       — ...Что?       — Значит ли это, что ты можешь не выполнить своё предназначение? Если я не справился со своим? — повторяет он с той же интонацией. С тем же колебанием. Слово в слово, глядя Слуге прямо в глаза. Слуга не знает, почему он медлит с ответом. Пауза затягивается настолько, что Камукура продолжает: — Эмоции изменчивы. Верования сменяемы. Возможности, подобно звёздам над нами, бесконечны. Есть шанс, что однажды ты больше не захочешь быть рядом со мной. Есть что-то, о чём ты можешь узнать, и чего я не смогу объяснить. Ты можешь не справиться с тем, для чего ты был создан. Наши отношения хрупки и...       — Камукура, перестань. — Слова Слуги вырываются прежде, чем он успевает спохватиться, но в момент, когда они вылетают, он понимает, что брать назад их он не хочет.       — Ты можешь...       — Нет. Прекрати, — в этот раз он твёрже. Жёстче. Возможно, больше, чем хотелось бы. И тут он понимает, что смотрит на Изуру сверху вниз. Что Изуру смотрит на него с широко распахнутыми глазами. И что сам он больше не улыбается. Он не знает, какое выражение застыло на его лице, но выяснять он не спешит — видит лишь, как именно смотрит на него Камукура.       Он молчит. Оба молчат.       — Твоя ли вина, — спрашивает Слуга, хмурясь, — твоя ли вина в том, что они дали тебе задание, которое ты был обречён провалить?       — Я не должен был его провалить, если и впрямь был настолько совершенен, как предполагалось, — говорит Камукура.       — Ты был создан человеческими руками, — отвечает Слуга. — Люди не могли знать. Не могли знать, что дают тебе не то предназначение.       — Так ты говоришь, что я несовершенен? — говорит Камукура, и слова эти настолько пусты, что будто бы предписаны ему заранее.       — Я не это имел в виду, — Слуга, наконец, присаживается обратно, стягивает свои волосы. Камукура, кажется, порывается остановить его, и даже протягивает ладонь, чтобы взять его за руку. Слуга дёргается в сторону.       — Ты — надежда. Ты — моя надежда. Я знаю, что такое надежда, Камукура-кун: я пережил и надежду, и отчаяние, и трагедию, и в центре всего был именно ты. К счастью или сожалению, там был ты. Ты прекрасен. Ты... — Слуга замолкает. — Ты всегда был моей надеждой. Ты невероятен. Ты ведь знаешь это, правда?       Камукура молчит.       — Я был создан для тебя, — говорит Слуга. — Я здесь для этого. Я был рождён, чтобы встретить тебя. Какая же иначе может быть у меня цель, кроме как жизнь рядом с тобой?       — В этом я не сомневаюсь, — шепчет Камукура. Голос его слышен будто издалека. — Я верю в твою цель.       — Я был с тобой так долго, — говорит Слуга, захлёбываясь воздухом. — Зачем же мне уходить теперь? Почему я должен провалиться в этом? Что такого я сделал, что заставило тебя усомниться в моей преданности? Моей верности?       Камукура наклоняет голову, чтобы не смотреть на него.       — Ты не всегда следовал за мной. Всё может измениться. В прошлом твоя преданность менялась.       Слуга открывает рот, чтобы ответить. Закрывает. В точности повторяет прежние движения Камукуры. И единственное, что он может вымолвить, прошептать:       — Из-за Неё?       Камукура не отвечает.       — Ты сомневаешься в моей верности... из-за Неё? — давит он, не замечая, как дрожит голос. — Камукура-кун, это...       — Резонно, — говорит Изуру. — С моей стороны это резонно.       Слуга смотрит. Ждёт. Смотрит. Мороз щиплет глаза от того, что он смотрит очень долго.       А затем...       — Ты убрал у меня Её руку, — прямо заявляет Слуга, продолжая упорно смотреть, будто дожидаясь реакции. На самом же деле, он не уверен, хочет ли её увидеть. Пожалуй, не особо.       — Да.       — Ты забрал Её у меня.       Камукура... замирает. Слуга воспринимает это как предложение продолжить.       — Ты забрал Её у меня. Ты сказал, что рука не имеет значения. Пока... пока я могу выполнять свою работу и дальше. Своё предназначение. Что она не имеет значения. Но потом ты всё равно забрал Её у меня. — Он не уверен, почему ему так больно. Не уверен, почему ему это так важно, в чём смысл этого монолога для всего разговора. Но он цепляется в эту мысль, словно пиявка, чувствует на языку привкус крови и желчи, коих там нет. Он так сильно цепляется в собственную кожу, что она горит под его прикосновениями.       — Ты не бросил бы её ради меня, — говорит Камукура, и при этом голос его так прост в сравнении с тоном Слуги. — Это я принял. Она была не нужна тебе, но ты желал Её. Ты не бросил бы Её ради меня, будь она жива.       — Неважно, чего я желал...       — Ты не желал меня, — говорит он, и слова эти кажутся настолько резкими, острыми, что могут порезать физически. — Ты мой. Ты всегда должен был быть моим. Если твоим предназначением было служить мне, истинно следовать за мной, тогда ты не должен был привязывать Её к себе. Ты бы не поклонялся Её имени так долго. Ты должен был быть моим ещё до того, как я узнал, что ты... — он обрывает самого себя       Слуга открывает рот. Закрывает. Вновь открывает.       — Камукура-кун, — говорит он, — ты ревнуешь к мёртвой женщине?       — Я не ревную. Я не могу испытывать ревность, — ответ его автоматический, безэмоциональный. — Я не могу испытывать любовь. Однако я знаю... это. Знаю, что есть что-то, мне принадлежащее. Ты принадлежишь мне. От Неё я получил не так много утешающих вещей. Да и мало что есть в моей собственности, — Камукура закрывает глаза. — Но ты мой. Всегда был моим. И я не должен быть вторым после Эношимы.       Слуга задумывается над тем, насколько это правда. Действительно ли он не может испытывать этих эмоций. Он и прежде задавался этим вопросом, но сейчас, пока он смотрит на Камукуру, на его плечи падает тяжёлый груз. И с удивительной ясностью он задумывается, может ли тот, кого воспитали в убеждении, что он не может чувствовать что-либо, распознать эмоцию как таковую.       Тон Камукуры за весь разговор ни разу не сорвался. Но он отказывается смотреть Слуге в глаза. Тело его неподвижно.       — Мне нужно подумать, — говорит он Камукуре, порываясь встать.       — Ты отказываешься разговаривать? — смотрит на него Изуру.       — Нет. Мне нужно подумать, — теперь уже спокойнее повторяет он. — Пожалуйста. Просто подумать.       — ...Ладно.       И он оставляет Камукуру сидеть под бездной звёзд. Всего на минутку. Чтобы он мог подумать.

* * *

      Камукура не часто обращается к нему за физической лаской.       Всегда за этим приходит Слуга. Слуга, испытывающий нужду, Слуга, обращающийся и умоляющий.       В последнее время Камукура пробовал. Вот в чём дело.       Его прикосновение к пояснице жёсткое, а пальцы, пробегающие сквозь пряди, словно намеренно натренированы на это. Но прикосновение как таковое есть. Потому что он знает, что Слуге такое нравится.       Слуга подмечает, что самые приятные касания — те, что не замечает даже сам Камукура. Когда Изуру кладёт голову ему на плечо, или когда они прижимаются друг к другу, лёжа рядом, или когда Камукура заваливается на него всем телом, и даже когда Слуге приходится потрудиться, чтобы привести себя в порядок — всё это кажется самыми естественными, чувственными касаниями, что он дарит.       Камукура так хорошо его выдрессировал.       Вернее, Эношима хорошо его выдрессировала, а Камукура просто подобрал бесхозный поводок, когда она умерла. Он так хорошо выполнял приказы. Любого типа. В половине случаев не нужно было даже произносить приказ вслух. В их отношениях всегда существовали правила, негласные ограничения.       Он всегда был псиной. Всегда был слугой.       А теперь Камукура лежит у него на груди, и он ни в коем случае не против.       И однажды. Дважды. Камукура спросит его:       — Откуда ты знаешь, что продолжишь служить мне? — Слуга улавливает лёгкий наклон головы. — Что наши пути не разминутся в конечном счёте? Что у нас будет общий конец?       — Я ведь уже говорил тебе, нет? Я всегда буду служить надежде. Ты всегда был надеждой. Всегда ею будешь. Значит, я всегда буду следовать за тобой.       — Моя надежда искусственна. Воссоздана чужими руками. Я не есть надежда.       — Наоборот! — возражает Слуга. — Ты всегда ею был. Я просто это знаю, — говорит он шёпотом. — Разве этого не достаточно, Камукура-кун? Нужна ли ещё какая-то причина?       ...       (Оглядываясь назад, он не считает этот ответ удачным. Но и не уверен, что именно хотел услышать Камукура.       Но тогда этого оказалось достаточно для повисания комфортной тишины).

* * *

      Дело в том, что беспокойство Камукуры, возможно, не совсем беспочвенно.       Слуга так же сидел у Её ног, как сидит у ног Камукуры. Так же поклонялся Ей, души в Ней не чаял и следовал за Ней, ведь именно этого она от него хотела — этому, собственно, и обучила. Пока она была жива, Камукура был вторым человеком после Неё. Не потому что ему хотелось такой позиции, а потому что он был вынужден её занимать. Потому что надежда была нездоровой.       Он раздумывает над этим, пока готовит им чай, и отвлекается, чтобы перевести дыхание.       Если Камукура воспротивился Ей, последовал бы он за ним? Он не уверен. Хочется верить, что да. Что он бы немедленно отказался от роли Её слуги, если бы это потребовалось для того, чтобы следовать за Камукурой.       Но он не может. Не может с уверенностью сказать, что так бы и поступил. Потому что Джунко Эношима дала ему всё, о чём он просил, и даже больше. Она наблюдала за тем, как он несёт свою веру в массы, отвечала ему, обдумывала и размышляла над некоторыми вещами с такой убеждённостью и искренностью, что даже почти заставила его поверить, что она так же увлечена, как и он. Она слушала, вникала и верила ему. Подтверждала все его оценки себя, как хорошие, так и плохие, и дала ему то самое положение, которого он желал.       Она сближалась с ним.       Чего не делал даже Камукура.       Его отношения с Эношимой были простыми. Она делала их простыми. Немногое в их реалиях можно облегчить. Она знала, что и как сказать, и пусть он видел дёготь, добавленный в мёд, он каждый раз безоговорочно вкушал Её слова.       Он не думает, что последовал бы за Камукурой. И дело вовсе не в том, что он его не любит. Любит. В своих чувствах он был уверен всегда. Но его любовь была трудной. Надежда была трудной. А Отчаяние было простым.       ...       Но это не было любовью. Это было дешёвое, искусственное чувство. Он изначально знал, что Она их использует. Видел, как Она смотрела на его одноклассников, как ухмылялась во время их мелких ссор, как уговаривала их пересилить себя. Её любовь была из стекла. Красивой на свету. Легко бьющейся от малейшего давления.       Он обожал Её. Ненавидел себя за это обожание. Ещё больше ненавидел за это Её саму. Ненавидел себя за то, что игнорировал всё ради поощрения. Но он любил Её. Искусственно, но любил.       Иногда он, несмотря ни на что, ему всё ещё кажется, что он может оглянуться назад и заставить себя поверить, что он был ей небезразличен.       ...       Когда он выходит, Камукура сидит ровно на том же месте. Застывший, словно статуя, прислонённый к стене, смотрит на него нечитаемым взглядом.       Слуга не боится этого взгляда. Он никогда не боялся его взглядов. Вместо этого он фокусируется на его краснеющих щеках, во время касания — на холодных пальцах. Он протягивает ему чашку, словно оливковую ветвь, но Камукура её не принимает.       — Пожалуйста? — просит он. На игнорирование повторяет мягче, нежнее: — Пожалуйста.       Камукура смотрит на него всё пристальнее. До тех самых пор, пока он не пробует ещё разок, Камукура не берёт чашку, а Слуга наконец не устраивается рядом. Не около него. Просто рядом.       Они смотрят на небо.       — Ты прав, — мягко говорит Слуга. — Она была первой. Всегда была.       — Я в курсе, — отвечает Камукура.       — И я бы продолжил следовать за ней.       — Я в курсе.       Слуга всхлипывает, но не плачет.       — ...Чтоб ты знал, она не ужинала вместе со мной.       Камукура не отвечает. Не торопит продолжать. Продолжает смотреть, словно подначивая Слугу придвинуться поближе.       — Она не... не ужинала со мной. Не смотрела со мной один и тот же фильм в сотый раз. И Она всегда сидела у меня на коленях, а мне это никогда не нравилось... не то чтобы я против, когда ты так делаешь, правда, просто с Ней это было совершенно по-другому. И, да, иногда Она купалась вместе со мной, но только для того, чтобы убедиться, что я моюсь в очень холодной воде, и чтобы подёргать меня за волосы, и... и Она просто хотела разрушить...       — Комаэда. — Слуга мгновенно успокаивается. Останавливается на том же слове, что, быть может, и к лучшему. Потому что чувствует, как краснеет лицо, как тяжелеет дыхание. Слуга тянется вниз, чтобы неуверенно взять Камукуру за руку. Он ждёт разрешения, которое получает через поглаживание пальцами, и тут же тянет руку Камукуры к своей щеке.       — Эношима опьяняла. Но Она не ты. — Он долго колеблется. — Она никогда не была тобой, Камукура. Я любил Её и ненавидел. Она была мне никем, но была и всем. Моя одержимость Ею была абсолютно искусственной. Тем, что Она создала и взрастила самостоятельно. Она говорила то, что я хотел слышать, давала мне любовь, внимание, прикосновения и чувства, которых я прежде от других не получал. Но. Моя любовь к тебе. Абсолютно безусловна. Я никогда не ненавидел тебя так, как ненавижу Её.       Слуга наклоняется и целует Камукуру в макушку, стараясь не коснуться места, где, как ему кажется, находится шрам.       Он замечает, что для этого ему наклониться лишь чуть-чуть.       — Я всегда любил тебя, — говорит он. — Знаешь, прямо с самого начала. И Она знала об этом, потому что я сам ей рассказал. Но моя любовь к Ней не меняет моей любви к тебе. Они не противоположны. Было бы неправильно отрицать её существование. Но они... несравнимы. Они отличаются. Ты отличаешься, ты всегда отличался от других. Никогда не будет никого такого, как Джунко, и не будет никого такого, как ты.       — Я понимаю, — в конце концов говорит Камукура.       — Это хорошо, — вздыхает Слуга. — Это замечательно.       Он придвигается поближе к Камукуре и накидывает на него одеяло, чтобы ему было легче закутаться рядом и согреться. Мороз настолько крепок, что от дыхания идут облачка пара.       — Я никогда тебя не оставлю, Камукура-кун. Я люблю тебя. Ты ведь знаешь это, да? Я правда люблю тебя. Я бы никогда не причинил тебе такой боли.       — Ты мой, — вновь тихо повторяет Камукура. Голос отдаётся эхом в ушах.       — Да, — заверяет Слуга, позволяя своей здоровой руке пройтись по волосам Камукуры. Наконец он чувствует, как руки Изуру обхватывают его в ответ. Чувствует, как Изуру льнёт к нему, и восхищается тем, как полноценно он себя чувствует рядом с ним. — Я понимаю.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!