Часть 16. Мы делили апельсин

***

С утра папаша Мюллер спустился в вверенные в его руководство мрачные застенки. Когда его грызла какая-то нерешённая задача, он спускался в пыточные подвалы и там внезапно находил ответы. Не всегда прямые, но почти всегда верные. В эти моменты он представлялся себе могущественным жрецом инков, которому приносимые в жертву раскрывают будущее всего племени. На этот раз он даже не знал, о чём спрашивать: в недрах рейхсканцелярии зрело нечто. Неясное, недоговорённое, но ощутимое. И от этого остро тревожащее. Спустившись в подвал, он принюхался и ошеломлённо замер. В воздухе — если, конечно, смрадную, сжатую газовую субстанцию можно было называть воздухом — пахло чем-то чужим, неправильным, не страшным и живым. Папаша принюхался: пахло апельсинами. Недоверчиво оглядевшись, он повёл носом снова — апельсинами продолжало пахнуть. Задумчиво поведя носом ещё раз, он решился идти на запах. Искомое, вернее унюханное, обнаружилось в небольшой стоячей камере, куда между допросами помещали преступников, чтоб дать передохнуть персоналу. Деревянный ящик среди бетонных, сочившихся влагой стен выглядел сюрреалистически и, соответственно, мог быть отнесён к дегенеративному искусству. А такому в подвале гестапо не место. Поднявшись наверх, он зашёл на склад конфиската и, найдя подходящую сетку, спустился в подвал. К его великой досаде к заветному ящику потянулась очередь, в которой он узнал не только сотрудников своего IV отдела, но и выскочек из VI, во главе с самодовольным Шелленбергом, уже выходящим из камеры с сеточкой апельсинов. Плюнув на апельсины, он направился в первую попавшуюся допросную, наконец-то вспомнив, что явился сюда отнюдь не за цитрусовыми. Запершись изнутри, он стал думать.

***

Вальтер с сеточкой апельсинов поднялся к себе. Он был в прекрасном настроении. Положив перед собой пять прекрасных плодов, он залюбовался ими. Три он отделили и положил справа — для Илки, Инго и Сибиллы. Оставалось два: один Ирене, другой себе. Подумал. Вспомнил, что у жены аллергия на цитрусовые. Вздохнул, решил отказаться и от своей доли. В конце концов, пара долек гарантируют изжогу до вечера. Апельсины, Гренада, альфахорес, дольче латте, дольче вита. Мысли о сладком шевельнулись изжогой в желудке. Машинально закинув лишние цитрусовые в карман кителя, он вышел из кабинета.

***

Чем дальше Вольдемар читал, тем больше покрывался пунцовым румянцем. К концу недели ему следует предоставить очередной отчёт по пророчествам артефакта, а тут… тут уже не спихнёшь на неизвестного вояку Ягера, которого Гудериан теперь может искать по всем фронтам. Тут всё серьёзнее: каудильо и фюрер. В противоестественной связи. Странная мешанина чувственности, религии и сомнительного происхождения обоих. За каждый отдельный пункт ему грозит персональная ночь длинных ножей. Пророчества… проклятья, а не пророчества. Почему он не забыл русский язык в тот самый год, когда, оставив всё, уехал в Германию? Что прикажете рассказывать фюреру? В отчаянии он даже решил покончить с собой. Пусть кто-нибудь другой расшифровывает и толкует эту писанину. От мыслей об окончательном решении собственного существования его отвлёк шум в коридоре. — Кем бы Вы ни являлись, у Вас нет ни малейших полномочий препятствовать мне. Я бригадефюрер СС и генерал-майор полиции. Я приказываю вам отойти в сторону. Шелленберг давно не помнил себя в столь раздражённом состоянии духа. И всё потому, что, сев в машину, он не удержался от соблазна и съел один из лежащих в кармане апельсинов. Изжога не заставила себя ждать. Вальтер злился на себя за слабохарактерность в кулинарном вопросе, и этот агент, в шляпе Хомбург и твидовом костюме, охраняющий вход в палату рейхсляйтера Розенберга, решивший запретить ему вход, стал отличным сосудом для накопившегося раздражения и разочарования. Йозл, в свою очередь, пытался не дать пройти Шелленбергу, сообразуясь с личным, полученным от Гитлера приказом. Приказ был однозначен: пускать только фрау Ольгу и фюрера. Вальтер Шелленберг не походил ни на того, ни на другого. Йозл пробовал сослаться на приказ и никак не думал, что шеф внешней разведки вспыхнет, как июльская солома. Шум уже привлёк внимание проходивших чуть в отдалении по главному коридору сестёр, и, чтоб не привлекать внимания, он вынужденно впустил Шелленберга. Едва войдя в палату и увидя, как Розенберг сосредоточенно, с церемониальной торжественностью вытаскивает шнурок из больничных брюк, Шеллеберг понял его намерения. Собственно, на рейхсляйтера ему было плевать. Будет ли он болтаться тут или на пожалованной ему восточной территории рейха — не играло для него ровно никакой роли. Но вот если он вздёрнется при нём или сразу после его ухода, тут могут возникнуть нежелательные вопросы. По большому счёту, он и не собирался навещать Вольдемара. В больницу приехал пожаловаться доктору на изжогу и желудочные боли, лишающие его порой единственного доступного в стенах рейхсканцелярии наслаждения — гастрономического удовольствия. Уже выходя от эскулапа, он вспомнил о том, что мельком слышал о госпитализации Розенберга. Даже не помнил, от кого. Но возникшее желание навестить больного не покидало Вальтера. «Возможно, это чутьё разведчика», — подумал он, решив положиться на чувства. — Так, так, так. Это вы что тут задумали, милейший? И не стыдно вам так капитулировать? Какой пример для Великого Рейха?! Розенберг струхнул. Одно дело — быстро повеситься, и тебе, мёртвому, уже всё равно. А другое — вот так. Слухи, подозрения. Тот же Йозл, наверное, вернётся в палату для неотрывного наблюдения. — Да вот, мысли, мысли. Привычка, ещё студенческая, теребить что-то в руках. Неужели Вы подумали, что я способен на такое подлое дезертирство? — Признаться, на минутку подумал. Хотя с такой образиной за дверью минутная слабость не удивительна, — проложил Вальтер тропку к спасению, — и вообще, смотрите, что у меня есть. С изяществом фокусника он вытащил из кармана рыжий апельсин. Следом из внутреннего кармана он достал изящный перочинный нож и, оглядевшись, положил апельсин на ноутбук. — Что вы собираетесь делать? — возопил Розенберг. — Порезать апельсин, — невозмутимо ответил Шеллеберг, выбирая из множества лезвий подходящее. — Нет, вы не… — на минуту Розенберг осёкся, он же не может сказать напрямую, почему нельзя резать апельсин на этой доске, — я не люблю резаные. Я сам, сам люблю их чистить. Знаете, колупать кожуру… это успокаивает. Он выхватил апельсин из рук Шелленберга и, усевшись на кровать с ногами, начал сосредоточенно и медленно его очищать. Вальтер некоторое время постоял, наблюдая за этим действом, а потом, пожав плечами, вышел из палаты. Розенберг отбросил апельсин. Апельсины, Испания. В памяти всплыли прочитанные пошлые сцены. Гитлер и Франко. Вальтер не просто так принёс этот плод. Внезапно до его слуха долетел обрывок разговора Йозла и Вальтера. — Можете доложить, что приходил бригадефюрер Шелленберг… приносил апельсины, — с издёвкой проговорил Вальтер. По спине Розенберга пробежал холодок. Эту фразу он уже видел в артефакте. Мельком. Не так давно. Советский разведчик, тоже на Ш, но не Шелленберг или…